— Во-первых, успокойся, — отрезает он, — а во-вторых, пойми — это для твоего же блага.
— Для моего блага? — я едва сдерживаю слёзы. — Разве благо — это лишить меня права выбора, заставить жить с чужим человеком, которого я даже не знаю?
— Узнаешь.
— А я не хочу его узнавать! Мама бы никогда… никогда не позволила тебе, — слова застревают в горле. — Она бы никогда не допустила подобного.
Отец громко вздыхает, а его лицо принимает выражение усталой обречённости.
— Твоя мама была мудрой женщиной, — тихо произносит он. — И она бы согласилась со мной. Тебе нужен мужчина, который сможет тебя защитить.
Я ведь не в лесу родилась, слышала, каков человек мой отец. У людей, подобных ему, всегда множество врагов и завистников, а я, как его "уязвимое место", в любое время могу стать мишенью для их недобрых намерений…
Более того, случались моменты, когда мне требовалась особая защита. В конце того года некий аноним начал забрасывать меня сообщениями, полными угроз. Отец приставил ко мне двух охранников, которые сопровождали меня повсюду, оставаясь при этом незамеченными. До сих пор не могу понять, как им это удавалось, ведь порой я сама забывала, что не одна.
— Короче, этот вопрос не обсуждается. Не порть себе и мне нервы. Матвей — хороший парень. Он обеспечен, имеет связи и сможет позаботиться о тебе, — произносит он, поправляя на запястье браслет своих дорогих часов. — Ты мне еще спасибо скажешь.
— Парень?! — выдыхаю я, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Да он же старый!
Отец издает смешок, но тут же становится серьезным.
— Он старше тебя всего на десять лет. Разве это разница? — говорит он, и его вопрос повисает в воздухе.
Затем подходит ко мне и, не дожидаясь ответа, целует меня в макушку и выходит за дверь, оставляя меня один на один с моим внутренним раздраем.
Глава 7. Матвей
Сидя на краю кровати, расставив ноги и устремив взгляд в неподвижную тьму дверного проёма, я стараюсь унять дыхание. За спиной раздаётся лёгкий шорох простыни, и в тот же миг чувствую, как женские руки мягко опускаются на мои плечи. Карина прижимается ко мне, её влажная грудь касается моей спины, ещё не высохшей после нашего недавнего марафона. Её пальцы начинают нежно перебирать кожу на моей шее, переходя к лёгкому массажу.
— Карин, я женюсь.
Её руки замирают. Воздух вокруг словно сгущается, становится даже прохладнее, её тело будто каменеет.
Вообще Карина не из тех, кто склонен устраивать бурные сцены ревности. Она прекрасно понимает, что это бессмысленно. Однако это не отменяет того, что новость её расстроила. Иначе как ещё объяснить её приглушённый вздох.
— Как так? — наконец срывается у неё дрожащим голосом. — Ты же не собирался… — добавляет она, отстраняясь от меня и опускаясь обратно на кровать.
— Так надо, Карин.
Я и сам не в восторге от этой перспективы. Девчонка, конечно, красивая: рыжие волосы с медным отливом, зелёные глаза и упрямо вздёрнутый носик. Но она дерзкая, избалованная и совсем юная.
Восемнадцать лет. Пиздец! Что я с ней буду делать? Судя по её характеру, она скорее будет со мной воевать, чем играть в куклы.
Да и Алиса, судя по её реакции на категоричное заявление её отца о женитьбе, тоже не в восторге от этой затеи. Девчонка явно расстроилась. Хотя, надо отдать ей должное, она не проронила ни слезинки, просто бросила что-то про куклы и вышла из столовой.
— И что, теперь всё будет по-другому? — её голос ровный, но я чувствую напряжение. — Ты перестанешь со мной видеться?
— Не знаю. Пока не задумывался об этом, но, вероятно, да, — поворачиваюсь и смотрю ей прямо в глаза.
— Но ты ведь её не любишь… — она закусывает губу и отводит взгляд в сторону.
— Разве брак не подразумевает верность? — с усмешкой произношу я, слегка приподнимая уголки губ.
— Смешно тебе, — всхлипывает она, ударяет меня по плечу и прячет лицо в подушку.
— Не дуйся, иди сюда, — говорю я, ложась на кровать и подминая её под себя. — Посмотрим… — добавляю коротко, заранее зная, что, возможно, эта встреча станет для нас последней. Ореховская дочка не из числа тех женщин, кому изменяют. И я не из тех мужчин, кому указывают, что делать и когда. Но понятия чести и долга возвышаются над любыми личными принципами.