Сверкающий меч бил яростно и ненавистно. Сегодня он отплатит за все свои слабости. Очистит кровью врагов свои грехи, восстановит честь которая была запятнана поступками недостойными истинного рыцаря. Он предал короля, забыв о своей клятве.
Он должен был явиться к королю как только узнал, что тот выжил, но вместо этого он отмалчивался. Избегал взгляда правителя, не показываясь пред ним. Отсиживался в каюте, когда правитель нуждался в нем. Не слыша криков о несправедливости смотрел как полыхал лагерь, когда Арлок вышел на тропу войны. Не защитил короля когда тому угрожала смертельная опасность в лице неизвестного, но очень сильного воина. И даже то, что он все-таки решился выйти на битву с румарийцами, произнеся, наконец, свою клятву не оправдывало всех этих грехов.
Он должен был смыть свой позор кровью и это случиться сегодня. Он будет биться, даже не смотря на то, что вероятнее всего, это будет его последний бой. Пусть ощущается за спиной дыхание ненасытного Ашрона. Пусть он чувствует, что тропа на пажити Великого уже прокладывается. Он воспитал достойную смену, они заменят его, а его путь - это дорога в один конец на встречу своей погибшей семье.
Перед ним возник румариец занося меч и унбарг поднял щит, чтобы блокировать удар сверху. Рыцарь не заметил, как с левой стороны приблизился ещё один легионер поднырнув под поднятый щит и воткнув свой меч в сочленение доспеха. Остриё пронзило тело рыцаря резкой болью, войдя глубоко в тело причиняя невыносимые страдания.
Меч и щит упали на землю, а сам Вестар завалился на бок, теряя последние крохи сознания. Его война закончена, но дело будут продолжать те, кто останется после него.
Залитыми кровью глазами, старый унбарг видел, как к нему прорвался десяток рыцарей. Как они отбили очередную атаку легионеров и взяли предводителя на руки, унося в глубину строя. До слуха доносились проклятья и призывы отомстить, дикие, пронизанные яростью, крики противника и звон стали. Потом сознание померкло окончательно и Вестар устремился в путь по тропе Ашрона, видя впереди знакомый дом и фигуры жены и детей.
И он улыбнулся, понимая, что теперь они навечно вместе. Даже смерть уже не в силах разлучить их.
* * *
Генри не видел, что происходило вокруг, сосредоточившись на врагах, которые лезли на стены подобно надоедливым насекомым. Он блокировал удары, нападал, резал и колол румарийцев, но меньше их не становилось. Казалось, что этому не будет конца, но в один момент всё прекратилось.
Заляпанный кровью, лишённый сил, не способный вновь поднять потяжелевший меч, Генри стоял среди тел поверженных легионеров и смотрел как его люди добивают еще оставшихся на стене воинов противника. Лестницы были пусты. Больше никто не спрыгивал с них, не слышались крики обезумевших врагов, желающих одержать победу.
Король Унбаргии подошёл к парапету и осторожно перегнулся. Врагов стало не намного меньше, а лишь перестали штурмовать стены.
Золотой легион подобно ручному потоку выпущенному на волю из тесной заводи реки стремился к проломленным северным воротам. Развевались на ветру знамёна со змеем. Колыхались, подобно деревьям в ветреный день, сотни и сотни копий. Надрывали глотки центурионы ведя свои малочисленные отряды в образовавшуюся брешь, но тут же отшатывались назад будто напоровшись на неподъёмный занимающий всю дорогу камень.
Генри не стал тратить время на лишние речи и кинулся к пробитым воротам, воздев над головой меч Закона, призывая подданных следовать за ним. Пусть воины и были измотаны, а некоторые даже на ногах стояли с трудом, но всё равно побежали за своим правителем. Унбарги взывали к Духам Стихий, чтобы Великие оберегли и не дали сгинуть в пучине кровавого побоища.
Небольшая площадка перед воротами была забита людьми. Кинув беглый взгляд на опустевшие стены король понял, что отряды Усуфа и Филиппа уже спустились, так как враг прекратил попытки взять стены штурмом, кинув все силы к пробитым воротам.
Унбарги перекрыли выход в город, выставив вперёд копья и не пуская наседающих легионеров. Из-за их спин беспрестанно били лучники образуя бреши в плотном строю Золотого легиона. Хоть узкие ворота и были завалены телами погибших, никто из сражающихся не стремился удариться в бегство.
Поданные Генри бились за собственные дома, защищали жён, детей и родных. Румарийцы же больше походили на бездумных марионеток. Любой здравомыслящий стратег давно бы отступил, оставив бесполезные попытки взять узкий проход, перекрытый длинными копьями. Но Амасис, похоже, был готов пойти на любые жертвы, лишь бы противник был повержен, а он смог отпраздновать победу.