-Да, но...
-Есть какое-то но? - Генри вопросительно поднял бровь. - Я непонятно объяснил или вы с чем-то не согласны?
-А как же дома Империи? Максимусы, Сципионы, Мартеллы. Что будет с ними, как быть им?
-Пусть живут, как жили раньше, но не забывая платить налог в казну унбаргского королевства. Процент я назначу позже, а пока пусть готовятся к скорому смену курса политики вашего нового государства.
-Я правильно вас понял, король Генри? Империя перестала существовать, и всё, что с ней связано, должно бесследно сгинуть?
-Правильно. Я не хочу впредь слышать о Румарнии как таковой. Такой страны существовать не должно. Теперь это часть Унбаргии. Полностью зависимая от власти короля, то есть, меня. Все ваши дальнейшие действия будут продиктованы лишь моей волей. Если вам всё понятно, и вы не имеете претензий, то можете идти.
-Да, Мой король.
Гней низко поклонился и направился к выходу. За ним поспешили и остальные пленные под присмотром унбаргских воинов.
-Почему ты промолчал про Рональда? - как только двери в тронный зал закрылись, Филипп подошёл к брату и шёпотом обратился к нему.
-Я не хотел давать тебе ложных надежд, Филипп. Хотел сначала узнать больше, а уже затем обрадовать, но не получилось. Тебе пришлось узнать всё таким образом.
-Это может значить лишь одно, - главный помощник короля говорил, пытаясь справиться с дрожью в голосе. - Рональд жив, и он где-то здесь. В Римаруре.
-Может, да, а может, и нет. В любом случае мы найдём его, - Генри внимательно посмотрел на брата, и взгляд этот младшему сыну плотника не понравился.
-Позволь мне взять с собой десяток воинов и прочесать весь город. Если он здесь, то я найду его. - Филипп уже был готов услышать отказ, так как не мог понять выражение лица родного брата. Он с каждой минутой убеждался всё сильнее и сильнее, что дорогой его сердцу человек погиб на полыхающих улицах Римарура, а того, кто сейчас стоит перед ним, он совершенно не знает.
-Конечно, возьми, братишка, - Генри улыбнулся, так же, как и раньше, но маска безразличия очень быстро вернулась на его лицо, скрыв в своих глубинах безвозвратно ушедшего сына плотника. - Возьми столько солдат, сколько понадобится. Я буду рад вновь обнять своего старшего брата.
-Тогда не буду терять ни минуты.
Филипп резко развернулся и направился прочь, желая как можно скорее покинуть тронный зал и больше не видеть того человека, в которого обратился его родной брат. Хоть ему и было больно, но приходилось с этим мириться. Война и власть меняют людей окончательно и бесповоротно.
-Филипп, - Генри окликнул своего десницу, и в голосе его унбарг услышал знакомые, тёплые нотки. Он замер и медленно обернулся, даже не стараясь предугадать действия знакомого незнакомца. Это было уже бесполезно. - Прости меня.
-За что? - младший сын плотника не мог понять, к чему ведёт король. - За что ты просишь прощения?
Генри подошёл к брату и положил руку ему на плечо.
-За то, что я покинул тебя. Я вижу это в твоих глазах Ты не узнаёшь во мне прежнего Генри, но я уже ничего не смогу с этим поделать. Иного пути нет. Теперь я тот, кто я есть, и не смогу стать прежним никогда. Прости, что я покинул тебя.
-Не стоит извиняться, мой Король, - сколько боли было в этих словах, но Филипп понимал, что уже не сможет назвать этого человека своим братом. - Я всё понимаю. Ты потерял слишком многое. Я не смогу понять тебя. Мне это не дано, но я способен принять тебя. Тебя нового. Будем надеяться, что Рональд сможет тебя вразумить.
-Будем надеяться, - сокрушённо произнёс Генри и опустил глаза, не в силах более выдержать пристальный взгляд брата. - Будем надеяться, Филипп. Иди и найди его. У нас впереди дальний путь, и я хочу, чтобы он был рядом с нами. Так будет лучше.
И Филипп пошёл, стараясь сдержать накатывающиеся на глаза слёзы.
Спустя три дня армия унбаргов покидала разорённый и павший Римарур. Безмолвные толпы жителей следили за текущими по улицам их родного города отрядами завоевателей, смотря на них бессмысленными глазами. Не было в их взглядах ни радости, ни горя, ни ненависти. Казалось, они разучились чувствовать хоть что-то, совершенно не осознавая происходящего, а лишь молча смотрели в пустоту.