- Ты тоже женщина, - напомнил я.
- Не умничай, - фыркнула она. - Я - свободная женщина.
- Туда, туда, - указывал Косианский солдат. - Не растягиваться.
Мы вернулись в колонну беженцев и продолжили свой путь через лагерь. В моём кошеле лежал мешочек наполненный монетами, плотно наполненный, хотя и главным образом невысокого достоинства, того, которое, не должно было привлечь внимания. Получив деньги от офицера в Торкадино, а не стал отказываться, оставив их себе. Оставалось только попытаться оправдать его доверие. На первый взгляд, средств было более чем достаточно, чтобы добраться до Ара. А ещё в моих ножнах лежали его письма, и мои охранные грамоты. Ещё бы знать, что меня ждёт впереди.
- Туда, - показал нам направление следующий солдат.
- Кстати, Ты так и не выслушал моё стихотворение целиком, - напомнил мне Хурта.
- Верно, - неохотно признал я.
В следующие несколько енов я был потчеван последним произведением Хурты. Он читал его с необузданной экспрессией, на ходу то тут, то там изменяя строки, без каких-либо предрассудков подвергая целые части немедленным и ошеломительным пересмотрам, необузданным и массовым, несомненно, частью оправданным, а чаще спорным, если не ужасным.
- Ну, как? – поинтересовался поэт, наконец-то, добравшись до конца.
- Я ничего никогда не переживал ничего подобного этому, - признал я.
- Правда, - нетерпеливо спросил он.
- Конечно, - заверил его я, - кроме, конечно, некоторых из твоих стихов.
- Само собой, - довольно сказал он. – А как Ты думаешь, это станет бессмертным?
- Трудно сказать, - покачал я головой. - Ты волнуешься по поводу этого?
- Немного, - скромно сказал Хурта.
- С чего это? – удивился я.
- Но ведь оно посвящено Тебе, моему другу, - объяснил он.
- Не понял, - сказал я.
- Предположите, что оно станет бессмертным, - предложил парень.
- Ну и что?
- А это вполне может произойти, - заявил он, - ведь это настоящее произведение Хурты.
- Ну и? – поощрил я его.
- Но ведь тогда Ты, возможно, навсегда останешься в истории, как не более чем презренный, отвратительный, печально известный соня.
- Я понял причину твоего беспокойства, - кивнул я.
- И даже если это и верно, - продолжил Хурта, - все равно, Ты мой дорогой друг, и я просто не могу позволить себя, так с Тобой поступить. Я просто не знаю, что мне делать!
- Посвяти это стихотворение некому мифическому человеку, - посоветовал я, - кому-то, кого Ты сам придумал.
- Изумительное предложение! – обрадовано закричал Хурта и, обернувшись к шедшему вслед за нами беженцу, поинтересовался: - Извините меня, Сэр, как Вас зовут?
- Гней Сориссиус из Брундизиума, - представился тот.
- Спасибо, Сэр, - поблагодарил его Хурта, и радостно сообщил мне: - Я посвящаю стихотворение Гнею Сориссиусу из Брундизиума.
- Чего? – не понял Гней Сориссиус из прибрежного города.
- Радуйся, - объявил ему Хурта. – Ты теперь можешь умереть с чистой совестью, поскольку только что стал бессмертным.
- Чего? - несколько встревожено переспросил Гней Сориссиус, опасливо косясь, на большой топор, висевший на плече Хурты.
- А что, если Ты откажешься от своего стихотворения, - решил уточнить я, - вдруг почувствовав, как это часто с Тобой бывает, что оно, возможно, не дотягивает до твоих невероятно высоких стандартов, или если Тебя сильно ударят по голове, а я такие случаи знавал, и Ты просто забудешь его?
- Я понимаю, что Ты имеешь в виду, - серьезно сказал Хурта. – В этом случае я отказал бы бедному Гнею в его месте в истории.
- Конечно, - закивал я. - Не справедливо делать его настолько зависящим от Тебя.
- Это точно, - признал мой друг.
- Предположи, что он, считая себя бессмертным, начинает поступать опрометчиво, ничего не опасаясь, рискуя почём зря и, возможно, отвечает за свои неудачные и печальные действия?
- Об этом я как-то не подумал, - признал Хурта.
- Ты мог бы почувствовать себя ответственным за печальные последствия, - заметил я.
- Ага. Я - чувствительный товарищ.
- А, кроме того, он может всё жизнь жить в тревоге, не зная, отставил ли Ты это стихотворение или нет, и таким образом не зная, бессмертен ли он всё ещё или уже нет.
- Правда, - простонал Хурта. – И что же мне делать?
- Эй, это Ты не про то ли часом стихотворение говоришь, про товарищей, что спят допоздна, - вмешался в нам разговор Гней, - которое декламировал в течение прошедших десяти енов?
- О нём самом, - признал Хурта.
- Отлично, - сказал Гней, - но я привык вставать каждое утро в четвёртом ане.
- В четвёртом ане? - крикнул ошеломленный Хурта. - Так рано!
- По моему мнению, - бросил мужчина, казавшийся в довольно дурном настроении, подозреваю, вызванным тем, что его выставили из Торкадино, оставив из имущества немногим более его одежды, - люди, которые остаются в мехах дольше, ничем не лучше ленивых слинов.