— Да, что она провалилась, эта Олимпиада.
— Почему?
Водила махнул рукой.
— Да ну. Собрали еще в том году нас в группы специальные. Мы, вместо того, чтобы работать и зарабатывать, учились, как гостей возить. Иностранные языки учили, типа английскому выучили, да вот никто толком два слова на английском связать не мог. Ай эм зе тейбл. Только время зря потратили. Да и не хотел никто работать на линиях. Нарядили нас, как, не знаю кого.
Таксист рассказал, что иностранцы часто пытались расплатиться валютой, еще и по хитрому курсу, а кому охота за валюту объясняться? Кому такой гемморой нужен? Заграничные гости адреса толком выговорить не могли, сдачу ждали всю, до копейки.
Не работа, а одни убытки. Богатых клиентов, которые не считают деньги в кошельке, во время Олимпиады не стало. Москву закрыли для «кошелок», так таксист называл людей, ездящих из регионов в столицу за покупками.
А открыли для ментов. Говорят пятьдесят тысяч со всего Союза завезли, чтобы следили за всем ворьем с шаромыжниками во время Олимпиады. Рассказывали, что собрали Андропов с Щелоковым всех воров и наказали им вести себя тише воды, ниже травы.
Выходит, что преступная братва промышлявшая разными делами в столице и любившая ездить на «люльках», так они называли такси, тоже покинула Златоглавую от греха подальше. А блатари, хоть и не так часто встречались в роли пассажиров, всегда оставляли щедрые чаевые.
— Вез я как-то раненого жулика, они чего-то там со своими не поделили. Я не сразу понял, что порезаный он, — рассказывал мне таксист, — Взял у обочины. Аккуратный такой, в костюме хорошем. Увидел что его пырнули, только когда заметил, что ручка дверная, а потом и пассажирское кресло в крови. По глзам все понял. Говорю — может в больничку? А он еле отвечает — Нет. Ты баранку круути и главное довези до места. А сам вот-вот конца отдаст, думаю. Как-то довез его. Он достает сторублевую купюру, протягивает мне. Я говорю: много. А он молча еще два стольника вытащил сказал, что это за неудобства. Кровь отмыть, всё такое. Такие вот люди бывают. Хоть и преступники, но большой души.
Его глаза горели от восхищения. Я ничего не ответил. Все-таки странный у нас народ. Иногда жалостливый там, где это может быть и не нужно. И жесткий, даже жестокий там, где стоило бы проявить сочувствие.
По его рассказу выходило, что моему таксисту Олимпиада ничего кроме убытков и нервотрепки не принесла.
— А хуже всего, — продолжал он, — что вместо иностранца могли и комитетчики подсесть и начать долго и нудно расспрашивать кого возил, куда возил.
— Неужели, все таксисты в убытке?
— Нет, ну некоторые ловкачи очень даже наварились. Но они по краю ходили. Долларами не брезговали, джинсами, журнальчиками. Ну и нашими товарами фарцевали. Фототехникой, водкой, икрой.
— А сами-то что?
Таксист раздосадованно махнул рукой рядом с баранкой.
— Не моё это. Торгашей всю жизнь терпеть не мог. Икру и водку сами скушали и раздарили с женой. А вон фотоаппарат Зенит Е остался, так и не смог продать. Тебе не нужен?
— По чем?
— По госцене отдам. Приехали.
Я увидел ворота из которых натужно тряся бело-голубой кабиной выезжал сто тридцатый ЗИЛок
— Подойдешь к охранникам в будке, скажешь тебе к Мамеду за цветами, дашь рубль. Они проводят.
Цветочник сонный вышел ко мне навстречу после того, как в его бытовку постучал охранник, морщинистый, как кот породы сфинкс.
Мамед пытался сбагрить мне по рублю уже увядшие гвоздички, а потом цветок калла или по другому — белокрыльник, но я наотрез отказался и велел ему показать лучшие цветы.
Он был очень недоволен и что-то ворчал про то, что женщинам «без разницы» какие цветы они получают в подарок. Я был непреклонен, тогда он задрал цену до трех рублей за розу и спросил буду ли я смотреть.
Я утвердительно кивнул головой и выбрал самые свежие розы, сунул ему деньги. Он деловито пересчитал купюры.
— Не накинешь трешку за внеурочный работа, брат?
Сказал он с акцентом.
— Обойдешься, ты и так на мне десятку наварил, счас и ее лишишься.
— Ладно, ладно, брат, — он заулыбался, — откуда сам будешь? Тебе упаковать?
Я не ответил на первый его вопрос.
— Упакуй.
Он достал рулон серой оберточной бумаги.
— Давай, Мамед. Хорошей торговли, — сказал, я забирая упакованные цветы, — гвоздики твои — завтра выбрасывать.
— Люблю, когда покупатель разбирается в людях и в деле.
Он проводил меня за территорию рынка, почти до такси.
Дороги было абсолютно свободны, личный транспорт представленный Жигулями, Москвичами, Волгами и Запорами всех годов выпусков и пестрых цветов, изредка попадался на встречу в единичных экземплярах.
По вечерним улицами бегали трамваи и тролейбусы. Усталые лица немногих пассажиров могли навести тоску на кого угодно, кроме меня я. С жадностью всматривался в эти городские зарисовки и пейзажи, будто видел Москву впервые в жизни.
Через сорок минут мы подкатили к новенькому зданию общаги. Я расплатился с таксистом. За стольник я купил его фотоаппарат, и ещё пятнадцать рублей заплатил за машину. Очень не дешево, конечно. Но я знал, что на метро буду искать цветы до полуночи и опоздаю.
Он взял деньги без какого либо зазрения совести. Таксисты, как были особой категорией пролетариата в крупных городах, так и остались.
Об их заработках ходили легенды. Мой сегодняшний прихвастнул, что ребята в его такоспарке меньше штуки — тысячи рублей не зарабатывают.
Я вышел с букетом из семи красных роз, проданных мне азербайджанцем Мамедом из холодильника при рынке, моей дорожной сумкой и фотоаппаратом на лямке, перекинутой через плечо.
Стоя на улице я осмотрел здание снизу-вверх с первого до последнего этажа. Корпус, построенный под гостиницу к олимпиаде передали под общежитие студентам.
Мне предстояло найти Вику. Я не знал номер ее комнаты. У меня был только адрес здания и номер корпуса.
Я вошел в вестибюль и увидел справа вертушку и небольшую дежурку — помещение с высокими окнами.
Слева находилось подобие зимнего сада. На прямоугольной площадке стояли кадки с цветами, пальмами и другими декоративными растениями. На стене висел таксофон.
Я ожидал увидеть пенсионера или пенсионерку, но моему удивлению вахтер, сидевший в дежурке был очень молод.
Мой ровестник. Лет двадцати — двадцати двух. Скорее всего сам являлся студентом ВУЗа, которому принадлежало общежитие. Он увидел меня, но уткнулся в работающий маленький черно-белый телевизор внутри дежурки.
На его рукаве была красная повязка. Мне не удалось рассмотреть надпись на ней, так, как он сидел ко мне вполоборота левым плечом. А повязка находилась на правом
— Привет, братан, ДНД?, — указывая на повязку на его руке, спросил я.
Он смерил меня взглядом, полным высокомерия, нехотя ответил, как бы делая мне одолжение:
— Какой я тебе братан? — а чуть погодя, развернувшись и продемонстрировав надпись на повязке продолжил тем же тоном — оперотряд!
Да, господи, откуда у них, у оперотрядовцев такая глупая, горделивая мания величия. Он искренне верил в то, что надпись на повязке и удостоверение делает его каким-то особенным.
Он считал себя выше других людей, а свою общественную деятельность престижней, только из-за громкого названия.
Большинство из них в своей студенческой оперотрядовской жизни, занималось тем, что ходили ближе к полуночи по комнатам и отлавливали, припозднившихся после 23−00, гостей. Таких же как они студентов.
Максимум, на что такие субъекты были способны, так это на задержание и препровождение в каталажку, заблудших праздношатающихся безобидных алкоголиков. Или вот так, сидеть на вахте в общаге, отращивая себе чудовищный комплекс вахтера.
Но апломба, гордыни у них всегда было с излишком. Они рассказывали друзьям-однокурсникам, девушкам всякие небылицы про задержания валютных спекулянтов, преступников.