Они заснули; наступил день, оба приятеля встали, и Томас пошел выдавать овес, а Лопе отправился на ближайший скотный рынок, чтобы купить себе там осла получше.
Случилось однажды, что Томас, вдохновленный своими мечтаниями и свободой, предоставляемой спокойными сьестами, сочинил любовные стихи и написал их в той книге, где он отмечал свой овес, рассчитывая их со временем перебелить начисто, а занятые стихами листы вымарать или выбросить вон. Но прежде чем он успел это сделать, как раз в такое время, когда его не было дома, а оставленная им книга лежала на ящике с овсом, она попалась в руки хозяину, которому нужно было взглянуть на записи; увидев стихи, он прочел их и пришел в большое волнение и тревогу. Он понес их к жене, но, прежде чем приступить к чтению, кликнул Костансу и после настоятельных уговоров, перемежавшихся с угрозами, велел ей признаться, не приставал ли к ней Томас Педро, работник, выдающий овес, с какими-нибудь любезностями, вольными словами или признаниями.
Костанса поклялась, что обо всех этих вещах Томас не говорил с нею никогда ни единого слова и что даже в глазах его ни разу нельзя было прочесть каких-либо негодных намерений. Хозяева ей поверили, поскольку они привыкли слышать от нее одну правду всякий раз, когда ее о чем-либо спрашивали. Выслав девушку из комнаты, хозяин сказал жене:
- Не знаю, что и подумать обо всем этом; надобно вам сказать, сеньора, что Томас написал в нашей овсовой книге стишки, подсказывающие мне предосадную мысль, что он влюбился в Костансику.
- Прослушаем стихи, - ответила жена, - а потом я вам скажу, в чем дело.
- Сомневаться не приходится, - заметил хозяин, - раз вы дока по этой части, вы сразу во всем разберетесь.
- Я, конечно, не дока, - ответила жена, - но вам отлично известно, что у меня острый ум и что я читаю по-латыни целых четыре молитвы.
- Лучше бы вы читали их по-испански; сколько раз говорил вам ваш дядя-священник, что, когда вы молитесь по-латыни, вы произносите тысячи несусветных глупостей.
- Ну, эта стрела - из колчана его племянницы, которая пропадает от зависти, видя, как я беру себе в руки латинский часослов и шпарю по нем, как по выполотому винограднику.
- Пусть будет по-вашему, - согласился хозяин, - а теперь слушайте внимательно; стишки эти следующие:
Кто в любви всегда счастливый?
Молчаливый.
Кто ее осилит гордость?
В ком есть твердость.
Кто ее венца достоин?
Кто спокоен.
Значит, я могу, как воин,
Уповать на лавр героя,
Если буду в шуме боя
Тверд, безмолвен и спокоен.
Что питает в нас влюбленность?
Благосклонность.
Что источник охлажденья?
Оскорбленье.
Страсть в презренье возрастает?
Увядает.
Это ясно означает,
Что моя любовь вечна,
Ибо дева холодна
И меня не оскорбляет.
Что от мук избавит нас?
Смертный час.
Разве в смерти - мир невинный?
В половинной.
Значит, надо умирать?
Нет, страдать.
Потому что отрицать
Было бы неправдой черной,
Что за бурей непокорной
Наступает тишь и гладь.
Объяснюсь ли в страсти жгучей?
Жди свой случай.
Ждать за годом долгий год?
Он придет.
Той порой придет могила.
Пусть твоей надежды сила
Так высоко возрастет,
Чтоб Костанса, в свой черед,
Плач твой в радость превратила.
- Это все? - спросила хозяйка.
- Да, - ответил ей муж. - Но что вы думаете об этих стихах?
- Прежде всего, - заметила хозяйка, - необходимо точно установить, что они написаны Томасом.
- Какие же могут быть сомнения? - возразил муж. - Рука, делавшая записи овса, и почерк стихов - одинаковы: отрицать не приходится.
- Послушай, муженек, - продолжала хозяйка, - несмотря на то, что в стихах упоминается имя Костансики, из чего можно было бы заключить, что они написаны для нее, мне кажется, мы не можем все-таки настаивать на этом с такой уверенностью, словно мы сами видели, как их писали; тем более, что на свете, помимо нашей, существуют и другие Костансы; но пусть даже стихи сочинены для нее, во всяком случае автор не пишет в них ничего для нее оскорбительного и не требует от нее ничего недозволенного. Будем же смотреть в оба и предупредим девушку: дело в том, что если он влюбился, то, наверное, сочинит еще другие стишки и захочет их ей передать.
- А не лучше ли будет, - ответил ей муж, - избавить себя от этих хлопот и прогнать его со двора?
- Это уж как вам угодно, - сказала хозяйка, - но, по правде сказать, да и сами вы на это указывали, работник служит примерно, и грешно было бы рассчитать его из-за подобного пустяка.
- Ну, ладно, - заключил хозяин, - будем же смотреть в оба, как ты советуешь, и время само покажет, как нам следует поступить.
На этом их беседа окончилась; хозяин положил книгу на то самое место, где он ее нашел. Томас, вернувшись домой, бросился искать книгу и, отыскав ее, во избежание дальнейших волнений, перебелил стихи, вырвал страницы и порешил при первом же удобном случае сделать попытку объяснить свои чувства Костансе. Но так как она всегда стояла на страже благоприличия и пристойности и никому не позволяла на нее засматриваться, а тем более пускаться с ней в разговоры, и так как в гостинице всегда бывало много народа и множество посторонних глаз, то завязать с нею беседу оказалось чрезвычайно трудно, отчего несчастный влюбленный пришел было в отчаяние. Но, после того как в этот же самый день Костанса вышла с подвязанной щекой и в ответ на расспросы объявила, что она надела повязку по причине сильной зубной боли, Томас проявил вдруг под влиянием страсти смышленость и мигом сообразил, что ему следовало теперь предпринять. Он сказал:
- Сеньора Костанса, я могу вам дать писаную молитву: стоит вам два раза ее прочесть - и вашу боль как рукой снимет.
- Хорошо, - ответила Костанса, - я охотно ее прочту, тем более, что я обучена грамоте.
- Но я поставлю следующее условие, - сказал Томас, - вы не должны ее никому показывать, ибо я ее очень ценю и не хочу, чтобы все ее знали, иначе она потеряет свою силу.
- Даю вам слово, Томас, - проговорила Костанса, - что я не покажу ее никому: только дайте мне ее поскорей, потому что боль не дает мне покоя.
- Я напишу ее по памяти, - ответил Томас, - и сию же минуту принесу.
Таковы были первые слова, которыми обменялись Томас с Костансой и Костанса с Томасом за все то время, что юноша находился в гостинице, а с тех пор прошло уже двадцать четыре дня.