– Пей, – властно приказала Айлин, – и ты будешь жить.
Кагол подчинился. Маковое молоко подействовало не сразу, и нервное бормотание стихло. Больной погрузился в сон.
Айлин выпрямилась и с усталостью потянулась, спина отозвалась ноющей болью. Бросив взгляд на окно, Реймс увидела, как там занимается жемчужный рассвет.
Решив отправиться спать, Айлин не сразу заметила, что бодрствует не она одна.
П’Хава сидел за столом, сложив руки в замок. Он смотрел на девушку тяжелым взглядом из-под насупленных бровей.
– Устами детей всегда говорит истина. Не зря есть поверье, что через наших чад с нами говорит Митрия, – проскрежетал глава деревни, – Амма. Что же ты выпустила из руин в наш мир, белоликая демоница?
Внутри Айлин все скрутилось в тугой узел. Складывалось впечатление, будто П’Хава знал о случившемся на Восходе. Был незримым наблюдателем, и теперь он знает. Знает о непоправимой ошибке. Айлин прикрыла глаз, шумно дыша, стараясь успокоиться. П’Хава хмыкнул и причмокнул губами. Голос его был наполнен сожалением о непоправимом решении.
– Уже поздно выгонять тебя с наших земель. Все до чего ты дотронулась, отравлено. А я не готов все сжечь, чтобы остановить заразу. На кону стоит слишком многое. Что же ты натворила, амма? За какие грехи ты нам ниспослана?
Айлин склонила голову, теребила испачканные манжеты. Грязь на них высохла и отколупывалась большими кусками.
Лицо П’Хава исказила презрительная гримаса. Длинные, сухие пальцы вырисовывали на столешнице незамысловатые узоры. Как будто они могли уберечь от предстоящего всех жителей. Айлин почувствовала, как пустота внутри заворочалась, кольнула голодом. Возникло нестерпимое желание вцепиться старику в глаза, вдавить их большими пальцами и наслаждаться предсмертным криком.
Айлин дернула головой, прогоняя наваждение, и закусила до боли губу, чтобы прийти в себя.
– Что же ты принесешь нам в наказание за наше гостеприимство, амма? – донесся издалека голос П’Хава.
Айлин распахнула глаза, перед ними мелькали разноцветные круги, будто она до этого смотрела на солнце.
– Ничего не будет, – сипло выдавила девушка.
Ответом ей был недоверчивый, скрипучий смех старика.
– Нет цены доверия твоим словам, белоликая, – отсмеявшись, сказал П’Хава.
Айлин зло сверкнула глазом и сжала руки в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Голод становился настойчивее и требовал насытить пустоту, вгрызшись в тонкую шею старика.
– И как мне доказать правдивость своих намерений? – Айлин нервно сглотнула кислую слюну, – ни тебе, ни твоей дочери и внукам, а также никому из деревни ничего не угрожает.
– Твои слова – яд, – устало покачал головой глава деревни, – ты задурила голову моей дочери, а теперь пытаешься и меня околдовать своими чарами. Только мы все уже обречены.
– Я могу поклясться, – Айлин пошарила глазом по убранству кухни и найдя искомое, быстро приблизилась к печи и выхватила из груды грязной посуды нож, – я поклянусь на своей крови.
П’Хава склонил голову к плечу, с нескрываемым интересом, наблюдая за действиями гостьи. Айлин медлила секунду, полоснула ножом по раскрытой ладони. Острая боль заглушила чувство голода, отогнала его на задворки сознания. Горячая влага заполнила ранку и потекла по запястью, обагряя манжеты.
Глава деревни раздул ноздри, и его губы скривились в подобии улыбки. Старик протянул дрожащую руку и забрал из рук Айлин нож. Ни один мускул не дрогнул на лице П’Хава, когда он рассек кожу ладони. Нож, ставший бесполезным, был отброшен в сторону, и старик протянул руку. Айлин вцепилась в нее как утопающий в спасательный круг. Прикосновение было жарким, вызвавшим мурашки по хребту, холодной волной, окатившей тело.
– Ты не причинишь вреда никому, амма. Никому. Ни одно живое существо не пострадает от твоих намерений. Отныне твой взор всегда будет устремлен к свету. Иначе Митрия нам свидетель, дорого возьмет за нарушение клятвы.
– Я никому не причиню вреда, – эхом отозвалась Айлин и сильнее сжала руку старика.
Старик измазал указательный палец кровью и быстро начертал символ на лбу Айлин. В этом месте кожу закололо. Слова клятвы были закреплены кровью. И боги теперь им свидетели. Айлин чувствовала важность этого момента.
П’Хава расцепил руки, пожелал спокойной ночи и шаркающей походкой удалился за ширму. Заскрипела кровать, и донеслось похрапывание.
Тишина была недолгой. И сонное умиротворение таяло на глазах с пробуждением каждого в доме. Лирис выглядела осунувшийся, но продолжала улыбаться, и весело щебетать о пустяках, пока готовила на всех завтрак. Дети разбойничали и всячески привлекали к себе внимание гостей, прося того или иного, поучаствовать в забавах. Мелрайз смиренно соглашался на каверзы и за каждый промах получал от Лирис шлепком полотенца по рукам.