Таким образом три сотни преображенцев, наполнявшие дворец, держали под арестом всё многолюдное население Летнего дворца, всю свиту и весь штат герцога-регента.
Когда совершенно нагого Бирона снесли на подъезде, и он увидал фигуру Миниха, холодно и спокойно взиравшего на всё, герцог не выдержал. Он начал по-немецки посылать по адресу фельдмаршала всякие угрозы и самые сильные ругательства, какие только приходили ему на ум.
Фельдмаршал, не обращая внимания на брань герцога, приказал подать скорее чей-нибудь плащ. Герцога укутали и снесли в карету, стоявшую уже у ворот, посадили в неё кой-как и окружили караулом.
В это время Манштейн увидал герцогиню, которая в одной сорочке выбежала тоже на мороз. Он обернулся к ближайшим солдатам и в том числе к Кудаеву и вымолвил:
— Отведите её назад во дворец.
Карета шагом двинулась, окружённая караулом, а Кудаев с двумя товарищами схватили совершенно потерявшуюся женщину и силою повели её назад через двор.
— Ишь, выскочила, ведь замёрзнет, — говорил один из них.
Герцогиня не шла назад, а порывалась снова за каретой к воротам дворца. Солдаты не знали, что с ней делать. Взялись, было, они за женщину, чтобы нести её, но она вырывалась, отбивалась, хрипливо визжала, и не было никакой возможности с ней справиться.
— Да ну её к чёрту, — вымолвил, наконец, Кудаев: — брось её. Запрём ворота, так и не выбежит.
Товарищ Кудаева изо всей силы толкнул герцогиню в шею и женщина полетела торчмя головой в ближайший высокий сугроб, почти лишась сознания.
— Небось, озябнешь, охотой домой побежишь, — выговорил он, громко хохоча.
Ворота дворца сдвинули и заперли, а последние оставшиеся ещё преображенцы собрались в кучу и, галдя, балагуря, радостно и бодро двинулись вдоль Фонтанки. Живо догнали они карету, конвоируемую их товарищами.
— Вот так дело! Вот так диво! Гляди, завтра на нас коликие щедроты посыплются.
— А то нет, глупый человек. Завтра, гляди, самый ледящий изо всех рублей десять получит.
— Ай да фельдмаршал! Вот так любо!
— Что же, ребята, четвертовать Биронова что ли будут?
— Четвертовать! Его пятерить, аль десятерить и то мало! — гудели голоса преображенцев, довольных и радостных.
— Вестимо, его казнить будут, за всё его злодейства. Немец поганый! Чего захотел! Правителем российским быть. Превыше всех.
— То всё, ребята, не наше дело. Казни его начальство или на волю в Немецию отпусти — нам всё едино. А вот завтра пир горой у нас беспременно будет.
— И отличье всякое. Иной в капралы попадёт.
— А иной в офицеры пятью годами раньше.
Всю дорогу, пока конвоируемая карета двигалась по Невской перспективе, не умолкал весёлый говор многолюдного конвоя.
А временщик, грозный и могущественный в течение десяти лет, страшилище для целой империи и многомиллионного народа, теперь брошенный в карету, полунагой и скрученный, прислушивался и приглядывался ко всему почти бессмысленно. Испуг отнял у него разум. Он ждал смерти, казни, расстреляния — каждый миг!
XIV
Дня через два после события, поразившего всю столицу, на ротный двор явился капитан Калачов, чтобы повидаться с племянником и узнать от него, насколько верен слух, от которого весь Петербург с ног смотался от радости и ликованья.
Капитан Калачов, так же как и многие другие, ни верил ни ушам своим, ни глазам. То, о чём мечтали петербуржцы, да и все россияне в течение многих лет, то, что казалось немыслимым, пустою мечтою, сном на яву, теперь стало действительностью.
"Герцог Бирон был арестован и заключён под стражу!"
Вызвав племянника с ротного двора на улицу, капитан повёл его к себе. Дорогой он узнал от Кудаева, что действительно не только совершилось великое событие на Руси, но даже он, его племянник Васька, сам участвовал в этом предприятии, собственными руками отплатил на спине людоеда и свои, и чужие долголетние горести и неправедности.
Вместе с тем капитан Калачов, поверивший теперь всему со слов племянника, заметил, что Кудаев как-то смущался, смотрел исподлобья и вообще в своих отношениях к дяде переменился.
Не ускользнуло от зоркого взора капитана и то удивительное обстоятельство, что два раза, когда он вскользь сказал племяннику, как любит его, Кудаев слегка будто застыдился. Но всё, что примечал капитан, всё объяснил по своему, в хорошую сторону.
А между тем, рядовой преображенец покраснел при виде доброго родственника и смущался его ласковыми словами исключительно потому, что совесть его была неспокойна.