"Вот он как, — думалось ему. — Он-то с ласковыми словами, а у меня-то там на душе чернее сажи. И что тут делать и как тут быть, ума не приложу. И совесть берёт, и Стефаниды Адальбертовны боюсь. Выходит — либо другого губи, либо сам погибай".
Вследствие этих тайных помыслов Кудаев всё время, что шёл к капитану на Петербургскую сторону, часто рассеянно глядел на него, не слушал, что Пётр Михайлович ему говорил, и отвечал невпопад. Или же он принимался сопеть и вздыхать.
Кончилось тем, что когда они были уже дома, капитан стал перед племянником, взял его за плечи и, поглядев ему пристально в глаза, произнёс:
— А ведь у тебя, Васька, новая забота какая. Скажи, что у тебя?
— Ничего, — смутился Кудаев и, опустив глаза в землю, он снова слегка зарумянился.
— Сказывай, может быть, я тебе помогу. Ведь дело не в деньгах. Беда какая? По службе? Не наградили за Бирона?
— Награду обещали всем, — сказал Кудаев. — И мне тоже не менее прочих. Я действовал.
— Так чего же ты насупился? А?
Кудаев смущённо молчал, не зная, что сказать.
— Говори, ведь не в деньгах дело, в другом в чём? Да коли уж на то пошло, вот что, Васька. Если и деньги нужны, я и этим помогу. Только ты мне побожись, что деньги те не пойдут в трактир или на какое другое непотребство.
Кудаев, благодаря тому, что вопрос о его заботе отклонился в сторону, перейдя на трактиры, оживился и начал бойко божиться дяде, что денег ему не нужно, что никакой заботы денежной у него нет.
— И, стало быть, совсем никакой нет заботы? — переспросил капитан.
— Нет, — прибавил Кудаев, но на этот раз не решился божиться.
Но капитан понял по-своему.
— Ну, стало быть, мне так показалось. Коли нет ничего, и слава тебе Господи.
В это самое время в передней раздался голос, незнакомый Кудаеву, спрашивавший можно ли войти.
— Иди, иди. И Васька мой тут.
В комнату вошёл низенький и толстенький человек, одетый в простое русское платье.
Капитан познакомил племянника с прибывшим. Это был московский купец Василий Иванович Егунов.
— Ну, вот познакомитесь, заговорил капитан: — прошу любить да жаловать, вы тёзки. Ты — Васька, да и он — Василий. Если можешь, пособи другу, дело его не ахти какое мудрёное, да ходов-то у нас нету к начальству.
Московский купец с особенным подобострастием начал беседу с гвардейским солдатом. Для него рядовой Преображенского полка из дворян был всё-таки человек, стоящий выше его в общественном положении.
Капитан вышел из горницы распорядился об обеде, а Егунов, оставшись наедине с Кудаевым, тотчас же приступил к рассказу о своих бедствиях.
Он приехал из Москвы уже года с полтора хлопотать по делу дворян московских, господ Глебовых, в сенате. Но здесь, в новой столице, где не было у него ни души знакомой, с ним приключилась беда.
За ним были недоимки в платежах по винному откупу. Москва списалась с Петербургом и здесь, не говоря худого слова, Егунова взяли и засадили в гауптвахту при коммерц-коллегии, где он содержится уже более года. Дело вперёд не двигается, а из-под ареста не освобождают, сиди хоть всю свою жизнь на гауптвахте, до старости или до самой смерти.
— Дело исправить, надо ехать в Москву, — объяснял Егунов горячо, волнуясь и махая руками — там надо очистить с себя всё. А в Москву не пускают, так как прежде требуют здесь уплаты. И выходит дело путанное... А я без вины виноватый сиди под караулом.
— Да ведь вы же на свободе, коли пришли, — заметил Кудаев.
Егунов объяснил, что в праздничные дни офицеры караульные по доброте отпускают его к обедне с тем, чтобы он вернулся непременно в сумерки. На этот раз только благодаря празднику удалось ему умолить стражу и отпроситься в собор Петра и Павла и по дороге завернул к приятелю Петру Михайловичу.
Вернувшийся капитан, услыхав исповедь купца, тотчас же спросил племянника, может ли он помочь в деле.
— Я готов всячески, отозвался Кудаев. — Только сами вы определите, что и к кому идти и что говорить.
— Эх, брат Вася, это самое мудрёное дело-то и есть. К кому надо идти, ты не пойдёшь. А мы не преображенцы, мы идти не можем.
— Да, прибавил Егунов. — Ты, сударь, рядовой, не пойдёшь куда надо.
— Да куда, сказывайте.
После некоторой паузы капитан приблизился к племяннику и выговорил:
— Помочь Егунову только один путь, прямёхонько на Смольный двор к цесаревне.
Кудаев при этом имени весь вспыхнул. Но мысль идти на Смольный двор, в котором жила цесаревна, что было для него деянием противозаконным или чересчур опасным, смутила его, а это имя напомнило Кудаеву его позорное мальчишеское поведение, его глупое предательство, совершенное на днях почти против воли.