— Я не пойду.
— Не ври, пойдёшь. Пообещают тебе, как в ту ночь правительница, несколько рублей в награду — и пойдёшь. А то — чин. Из-за чина ты чего не сделаешь.
И по мере беседы голос Миниха всё возвышался. Наконец он смолк на мгновение, пристально глядя в лицо рядового, и вдруг вымолвил, как бы раздражаясь:
— А знаешь ли ты, молодец, почему вы всё это делаете и веки вечные делать будете? Не знаешь? Нет?
Кудаев не знал, что отвечать и что-то пробормотал.
— Я тебе скажу. Потому что вы — янычары. Янычары!
Кудаев, не понимая слова фельдмаршала и предполагая, что это немецкое слово, молчал и только повторял его про себя, чтобы запомнить и спросить потом у товарищей, что оно значит по-немецки.
Граф Миних простоял мгновение молча, как бы задумавшись. Затем снова поднял глаза на рядового, оглянул его с головы до ног, усмехнулся ядовито и, двигаясь к себе в спальню, проговорил вполголоса:
— Янычары, янычары...
XVIII
Вскоре после того Кудаев был озадачен двумя приключениями, смысла которых отгадать не мог.
Однажды в казармах он встретил офицера Грюнштейна, который обошёлся с ним очень вежливо и даже предупредительно, а поболтав о каких-то пустяках, пригласил его к себе в гости.
Кудаев хотя и был из дворян, но был солдат! Грюнштейн хотя и был из евреев, да вдобавок обанкротившийся купец, теперь всё-таки пользовался правами своими и считался наравне с другими офицерами. Поэтому приглашение Грюнштейна было, конечно, для Кудаева очень лестно.
Когда на другой день он явился в квартиру чернобрового и востроносого израильтянина, хозяин встретил его радушно, поговорил кое о чём и совершенно незаметно для Кудаева свёл разговор на судное дело, которое было у рядового на плечах.
— А что это за случай такой с тобой, сударь мой? За что тебя часто вызывают в тайную канцелярию? — равнодушным голосом выговорил Грюнштейн.
Кудаев объяснил, в чём дело.
— Не пойму я, отозвался Грюнштейн. — Стало быть, этот капитан зря болтал языком. Да и купец тоже. Ведь с ними соучастников никого нет? Или есть, да ты не знаешь.
— Нет с ними никого. По крайней мере, я никого не встречал, отозвался рядовой.
— А они сами на пристрастьи никого не называли?
— Не знаю, кажись, никого.
— Ну, а ты полагаешь, капитан этот просто болтал спьяну за стаканом вина или действительно он в сердце своём привержен цесаревне?
— Полагаю, что привержен, сказал Кудаев. — Как, бывало, зайдёт речь о ней, так он сейчас кипятком забурлит, встанет, пойдёт шагать по горнице и кричать. И долго всякое такое припутывает про законную линию её... Всякие такие страшные слова, что и передавать мне вам не приходится. Все противные речи.
— Ну, и ты, стало, выходит, донёс на капитана и купца?
— Да, смутился отчасти Кудаев. — Только это не я.
— Как же это?
— Это всё госпожа камер-юнгфера, да господин Шмец.
И Грюнштейн попросил Кудаева рассказать ему, как камер-юнгфера с своим родственником заставила его подать донос на Калачова.
Когда Кудаев кончил, Грюштейн усмехнулся и выговорил:
— Да это не в первый раз. Много делов делает г-жа. Минк. По виду человек простой, а на деле — ух, какая!
— Кто это? — удивился Кудаев.
— Да эта г-жа Минк. Она человек, братец мой, вот какой, она...
Но вдруг офицер запнулся, забормотал что-то бессвязное и замолчал.
— Что за человек? — спросил Кудаев.
— Нет, я так, зря. Кто же её знает!
Поговорив снова несколько минут о пустяках, с частыми паузами, Кудаев стал собираться домой. Его удивляло, что как будто Грюнштейн чем-то озабочен. Ему даже казалось, что офицер всё хочет что-то сказать ему и не решается.
"По всей вероятности, это всё мне так грезится", — думал Кудаев,
Когда он встал и начал прощаться, Грюнштейн вдруг, выговорил:
— Господин Кудаев, хоть ты и солдат, а всё же таки дворянин. У меня до тебя малая просьбица, и ничего тебе не стоит её исполнить. Скажи ты мне по чистой совести: эти два противные государству болтуна и предатели...
Страшным голосом выговорил эти слова Грюнштейн, и затем продолжал без запинки...
— Эти двое, Калачов и Егунов, как будут по твоему? Действительно, одни они в болтовне пустой попались? Или же они участники в целой шайке таковых? Может быть, их не двое так-то собираются в сенат бегать, да объявлять о правах цесаревны на престол. Отвечай ты по совести: ничего ты не знаешь по сему предмету, или знаешь, да сказать не хочешь?