— Право же, нет. Вот ей Богу. Одни они... Я сказал капралу Новоклюеву, а затем камер-юнгфере. Так всё дело и началось.
— А может, в пристрастьи твой Калачов или купец называли и других своих сообщников? Мне, родимый, по зарез хотелось бы знать имена всех этих подлецов, В допросах, тебе чинимых г. Ушаковым, сказывал ли он тебе про это обстоятельство!
— Про какое? — не понял Кудаев.
— Да про что я спрашиваю. Одни ли Калачов с Егуновым? Или называли они других участников? Ушаков мог в допросах своих тебе это сказать.
— Нету, не говорил. Верно сказываю вам, они двое, болтуны, болтали вместе.
— Стало быть, это не есть по твоему многолюдное ухищрение, в котором человек до полсотни, а то и более.
— Нет! Какое тебе ухищрение, — усмехнулся Кудаев. — Им двоим от безделья вралося.
Грюнштейн вздохнул, задумался и потом стал прощаться с Кудаевым, говоря:
— Ну что же, слава Богу, что их мало, что двое дураков нашлись во всей столице за эту шалую цесаревну заступаться.
Кудаев вышел от офицера несколько озадаченный. Во всей их беседе не было ничего особенного, но было что-то в фигуре Грюнштейна, что не могло ускользнуть от внимания даже такого простодушного человека, как Преображенский солдат.
Грюнштейн волновался, смущался, путался, выпытывая у Кудаева всё касающееся до дела Калачова. Он упорно своими чёрными глазами впивался в Кудаева, не хуже господина Шмеца при допросе.
"Какое ему дело, — подумал Кудаев, — о том, что болтали дядюшка мой с купцом? А ведь как вертелся, ёжился и со всех сторон ко мне цеплялся. Почему же ему всё это до зарезу любопытно?"
Сильно изумился бы добродушный Кудаев, если бы мог знать, что через несколько минут после его ухода Грюнштейн сел верхом на лошадь, уже осёдланную заранее. Одетый в простой армяк и шапку, по виду совсем конюх или кучер, офицер поскакал по тёмным и грязным улицам столицы прямо на Смольный двор.
В воротах дома, обитаемого цесаревной Елизаветой, на опрос сторожей он отвечал весело:
— Матушка-Москва.
— Пожалуй, пожалуй, — отвечал один из них.
На крыльце среди темноты чей-то голос снова тревожно опросил вошедшего конюха.
— Что за человек?
— Матушка-Москва, — отозвался Грюнштейн.
— Добро пожаловать. Прикажешь разбудить цесаревну?
— Нет, не буди. Вызови мне Мавру Егоровну...
Когда через несколько минут в полуосвещённую горницу вошла молодая женщина, Грюнштейн вежливо и улыбаясь поклонился ей и сказал:
— Передайте её высочеству, что все мои опросы и весь сыск сегодня окончился. Сейчас я опросил самого главного подлеца, нашего рядового Кудаева. Передайте цесаревне, что она может себе для памяти записать в книжку этих двух верных человек, которые в скорости в Сибирь пойдут. А других никого с ними доподлинно не взято и допрашиваемо не было. — Так и скажите.
Грюнштейн снова сел на лошадь и снова поскакал домой.
Вернувшись, он нашёл у себя двух офицеров, которые его дожидались.
Подробно передал он товарищам весь свой разговор с Кудаевым.
XIX
Вскоре после этого Кудаев был ещё более озадачен.
К нему пришёл какой-то старичок, маленький худенький и, хрипя, пришепётывая, спросил его:
— Господин Кудаев? Вы?
— Я, отозвался рядовой.
— А есть у вас в роте другой Кудаев?
— Нету.
— Стало, вы, сударь, были на часах у фельдмаршала графа Миниха?
— Я был.
— И вы же, сударь мой, в благоприличном знакомстве я хлебосольстве состоите с госпожою камер-юнгферою Минк?
— Всё я же, — отозвался Кудаев уже весело.
— Ну вот-с, очень приятно мне с вами познакомиться и усердно вас просить пожаловать ввечеру в дом господина графа.
— К кому? — удивился Кудаев.
— К графу фельдмаршалу.
— К Миниху! — изумился Кудаев.
— Точно так-с.
— Зачем?
— Дело есть-с.
— Да он меня выгонит.
— Не извольте беспокоиться. Сам господин фельдмаршал меня к вам прислал с сей просьбицей — пожаловать к нему ввечеру.
"Просьбица? — подумал Кудаев. — Просьбица у фельдмаршала к нему, рядовому. Что за чудеса в решете?"
— Так как же прикажете отвечать?
— Вестимое дело, — воскликнул Кудаев, — буду.
— Вы не опасайтесь, что граф под арестом у себя на дому. Вам это повредить не может, к нему не запрещено ходить гостям. Только извините, а лучше вы бы сделали, если бы надели простое рябчиково платье.
— Рябчиково?
— Ну, то ись, простой кафтан. Как сказывают про господ, служащих у статских дел. Коли угодно, оденьтесь простым человеком, в зипунишко, а не угодно — рябчиком оденьтесь. Только не в мундире этом. Оно будет спокойнее и для вас, и для графа.