"Теперь поздно, — подумал он. — Завтра пойду".
Всю ночь проспал рядовой плохо. Маленький футлярец и записка оставались всё время за пазухой. Он побоялся где-либо спрятать их.
И этот футлярец, и эта записочка всё более тревожили Кудаева, как будто жгли его грудь, как будто царапали там.
"Точно ворованное там спрятал", — думалось ему.
И вспомнил он, как однажды ещё в деревне он поймал и спрятал за пазуху белку, которая в кровь расцарапала ему всю грудь. Теперь писуля и посылка фельдмаршала, арестованного на дому по государственным причинам, царапали и жгли Кудаева много пуще той белки.
XX
На другой день рядовой хотел бежать к госпоже Минк чуть свет, но, подумав, обождал. В девять часов утра он был уже, однако, на подъезде Зимнего дворца.
Камер-юнгфера при объяснении Кудаева всего с ним происшедшего, а затем данного ему поручения, нисколько не удивилась. Кудаев удивился и глаза вытаращил на барыню.
— Где же всё? — выговорила она просто.
— Вот-с.
И Кудаев полез за пазуху, достал записку, достал футляр и передал тучной женщине.
"Хоть бы тебе капельку удивилась", — думал он.
Госпожа Минк прочла то, что было написано на посылке и улыбнулась. Затем распечатала и стала читать письмо, которое оказалось длинным. Четыре небольших страницы были исписаны мелким почерком.
Но камер-юнгфера читала быстро, изредка ухмылялась самодовольно, качала головой.
Затем, прочитав, она развернула бумагу на футляре, вынула, отворила его и ахнула. Кудаев ахнул ещё пуще.
Три вещи сверкнули оттуда и засияли на всю горницу. Брошка и две серьги из крупных брильянтов.
Камер-юнгфера не выдержала и промычала на всю горницу какой-то ей одной свойственный звук, в роде "мэ-э-э!"
Она была не столько изумлена, сколько озабочена, сидела глядя на брильянты в глубокой задумчивости, наконец вздохнула и произнесла что-то по-немецки.
Кудаев, начинавший уже вследствие сношений с ней и с невестой чуть-чуть понимать по-немецки, понял только одно слово: "мудрёно".
В эту минуту раздались шаги в коридоре около дверей, и госпожа Минк быстро защёлкнула футляр и сунула его в карман.
В горницу вошла Мальхен, как всегда, весёлая, подпрыгнула, увидя Кудаева, но обернувшись к тётке, заметила незаурядное выражение её лица.
— Что такое? — спросила она по-немецки.
— Ничего, так, — отозвалась Стефанида Адальбертовна, и, обернувшись к рядовому, произнесла строго:
— Слюшай, господина золдат, не надо ни едина слов никому про это говаривает.
И она похлопала по своему карману, где был спрятан футляр.
— Никому ни слов. А то я, ви, и он, важный особи, все три под кнут попадаваит и все до шмерти посековаются... Слюшает? Понимайт? До шмерти!
Несмотря на серьёзный голос и серьёзное лицо госпожи Минк, Кудаев невольно улыбнулся при слове "шмерть".
— Не смешно ничего, — рассердилась камер-юнгфера. — Никому ни слова.
И она быстро заговорила что-то по-немецки, обращаясь к Мальхен.
Девушка сразу стала серьёзна и обратилась к Кудаеву с переводом слышанного от тётушки.
— Тётушка приказывает вам никому во всей столице не сказывать о том, что вы ей сейчас принесли. Она говорит, что иначе и вы, и она, и тот генерал, который вас прислал, можете очутиться в тайной канцелярии, а после пристрастия и пытки попасть в ссылку.
Мальхен, передавая это, была настолько встревожена, что фигура её всего более подействовала на рядового. Он только теперь совершенно серьёзно отнёсся ко всему приключению, в которое попал волей-неволей.
— Избави Бог, выговорил он с чувством. — И тот мне говорил, никому не сказывать.
— И ей не надо сказывайт, прибавила камер-юнгфера, показывая на Мальхен. — Она девиц, она болтун.
— Не надо, не надо, — замахала руками и Мальхен. — Я не хочу. Я боюсь секретов. Их мудрёно в голове держать.
Кудаев, по любезному приглашению госпожи Минк, остался обедать. Сама она тотчас же вышла из горницы и молодёжь осталась наедине, что случалось не часто.
Мальхен, разумеется, воспользовалась случаем, чтобы тотчас же повиснуть на шее своего возлюбленного и целовать его.
— Скоро ли, Господи, всё это кончится, — заговорила она.
И девушка-егоза, как всегда бывало наедине с женихом, то жаловалась и пищала, то хихикала, то принималась хныкать, а затем опять хохотала или начинала петь.
Кудаев пробыл во дворце довольно долго, обедал и после обеда просидел ещё около часу.
За всё это время его удивляла камер-юнгфера. Перед обедом она вернулась в горницы сияющая, довольная и весело болтала. Затем во время обеда она встала, потому что кто-то вызвал её к себе, и когда она опять вернулась, то лицо её было не только раздосадовано, но даже злобно. Она не стала есть, отшвырнула от себя ложку, сердито мяла салфетку в руках и поднялась из-за стола темнее ночи.