— Что же, извольте, с большим удовольствием, — отозвался Кудаев. — Это немудрено.
— Всякий день по одному, по два человека перебери всех своих, и солдат и капралов, со всеми по душе перетолкуй и разузнай. Да это надо сделать умно, тонко. Прикинься слугой и доброжелателем Елизаветы, а нас и императора ругай.
— Вестимо, — отозвался Кудаев, — надо хитрить.
И на другой же день после этого разговора капрал начал пытать своих товарищей, а равно и рядовых.
Несколько дней усердно продолжал он свой розыск и пытанье и наконец явился к Стефаниде Адальбертовне объявить, что всё, что смущает её и придворных принцессы, сущий вздор.
— Всё то враки, — сказал он. — Я пытал чуть не весь полк. Все только смеются, только на смех поднимают. Когда я стал говорить о моих якобы замыслах в пользу цесаревны и против принцессы, то одни меня дураком обзывали, другие же грозились за такие речи на меня донос, сделать господину Ушакову. Напрасно вы тревожитесь по пустому.
— Нет, нет и нет, — отозвалась камер-юнгфера. — Стало, не годишься ты в наше дело. Не далее, как вчера был у принцессы австрийский резидент и всячески умолял её обратить внимание на поведение Елизаветы. А третьего дня пришло большущее письмо из Бреславля и все говорят о том же. Французский резидент Шетарди, другой француз, доктор цесаревны Лесток, вместе с ней орудуют шибко, деньгами так и посыпают. Все мы единогласно желаем, чтобы цесаревну заперли сейчас же в какой-нибудь монастырь подальше от столицы. Одна правительница, Бог знает, что с ней приключилось, только всё смеётся и говорит, что это одно измышление врагов её спокойствия.
— И я то же скажу, — отозвался Кудаев, — измышления одни!
Камер-юнгфера махнула рукой и с этого дня уже более ни о чём не толковала с Кудаевым.
В конце месяца, преображенцы вдруг заволновались, шумели и роптали. Целая половина полка предназначалась к выступлению в поход против шведов. При этом указана была перетасовка офицеров и рядовых.
Случайно или нет, но вся рота, в которой был Кудаев, попала в отряд, назначаемый на войну.
И тут только в первый раз, среди всеобщего ропота, Кудаев услышал слова, которые его поразили.
Один из капралов объяснил, что надо бы только время оттянуть, какой-нибудь месяц, и тогда никакого похода не будет, так как правительница с своим младенцем-императором сама отправится в поход, только не против, шведов, а на Белое море.
Кудаев задумался, передавать ли, что он слышал камер-юнгфере или нет. Несмотря на то, что он слыл в полку как доносчик, он всё-таки не чувствовал в себе ни малейшего желания идти доносить на своих товарищей.
XXV
Наконец, однажды ночью в дом Кудаева прибежал рядовой, разбудил его и объяснил, запыхавшись, что нечто диковинное творится в полку и к утру чудеса будут. Пришли к ним в казарму несколько незнаемых людей и усовещивают рядовых стать за цесаревну, чтобы провозгласить её императрицей.
Кудаев оделся, велел седлать скорее лошадь и минут через десять, несмотря на тьму, шибко поскакал в свой ротный двор.
Он нашёл всех на ногах, и когда вступил в освещённую горницу, то невольно ахнул во всё горло.
В горнице, среди всех, стояла цесаревна с голубой лентой через плечо, которой он никогда не видал на ней до тех пор, а солдаты по очереди прикладывались ко кресту и целовали её руку.
Кто-то заметил его и крикнул:
— Иди, присягай матушке императрице.
Капрал настолько оторопел, что ничего не видел и не слышал. Он даже не помнил, как случилось, что он очутился среди кучки солдат, которые очевидно уже прошли через целование креста и говорили ему:
— И ты тоже? Вот так славно. И хорошо, родимый, хорошо, что с нами.
Кудаев не отвечал ничего; ему казалось, что он бредит. Он только дико озирался кругом.