Женщины, жёны немецких сановников, были, конечно, менее осторожны в своих беседах. То, о чём их мужья и братья толковали наедине и шёпотом, барыни со слов мужей говорили громко. Поэтому теперь в гостиной темой разговора вдруг сделался вопрос не только щекотливый, но и опасный: судьба принца Антона Ульриха с женою.
Все эти пожилые и старые дамы, не стесняясь, обсуждали и решали, что светлейший герцог может отправить принца и принцессу в Германию, оставить лишь одного императора и быть полновластным вершителем судеб империи впредь до его совершеннолетия. По крайней мере, принцесса не будет упрямиться в важных делах, а принц не будет путаться не в своё дело и замышлять всякие глупости, и оба, муж и жена, не будут беспокоить и сердить его светлость.
В то же время половина гостей-мужчин уселись за карточные столы. На большинстве столов шла игра в ломбер, для которой недавно уже появились особые столы с наклеенным на них сукном и уже получившие от игры своё название ломберные. На них же играли в кадрилью. На других столах, простых деревянных, шла другая игра, в фаро и, главным образом, в лабэт, то есть la bête.
Ровно в одиннадцать часов ужин был уже готов, и весёлое общество человек с двадцать шумно село за стол. Хозяйка, г-жа Кнаус, и другая, в качестве её помощницы, её дочь Тора, распоряжались. Тора после беседы с крестным была настолько в духе, даже восторженно радостна, что её оживление подействовало на многих, тем паче, что эти многие очень её любили.
Разумеется, почти все знали, в каком горестном положении молодая девушка, но были убеждены, что её крестный из-за неё простит поддельного немца Зиммера и согласится на её брак.
И только одному человеку из всех гостей Шварц теперь заявил сумрачно и озабоченно:
— Бедная Тора не знает, что я сегодня докладывал его светлости о Зиммере… тьфу!.. о Львове. И герцог приказал не только его не освобождать, но тотчас начать пытать. И завтра утром, а может быть, именно теперь, пока мы ужинаем, генерал Ушаков приступил к истязанию.
Беседа за ужином оживилась и всё сильнее оживлялась, хотя поднимались только важные государственные вопросы. Хозяин и гости на этот раз были все одинаково восторженно настроены.
За десятилетнее пребывание их в России никогда ещё не было таких благополучных дней. Конечно, за всё царствование покойной императрицы они и помышлять не могли о том, что теперь произошло. Могли ли они предвидеть, что, когда императрица будет в гробу, герцог займёт почти её место, а поэтому и их положение станет тоже неизмеримо выше?
Часто думалось им, что в случае смерти Анны Иоанновны им придётся скорей, вслед за герцогом, не только просто покидать Петербург, но почти спасаться и бежать в Курляндию. И вдруг оказалось, что они остались в России и стали в Петербурге гораздо более властными лицами, чем когда-либо в царствование императрицы.
Пройдёт ещё несколько времени, и, по всей вероятности, при удалении родителей императора уже не «его светлость», а «его высочество» станет почти тем же монархом. Врагов, конечно, у него много и в Петербурге, и в Москве, и по всей России, но он не уступает и не уступит. Каждый день «эта гидра» теряет несколько голов. Ежедневно арестовывается куча народа, и, конечно, силы враждебной партии слабеют.
Разговор само собой перешёл на то, что, ввиду массы арестов, дела у г-на Шварца всё прибавляется. Сам генерал Ушаков, окончательно заваленный делами, уже просит о расширении своей Тайной канцелярии на два отделения и о прибавке по крайней мере двух дюжин новых чиновников. Он уже заявил, что в деле о заговоре против регента, возникшем по докладу князя Черкасского, можно будет допросить всех арестантов только через месяц. А подобные дела не могут ждать.
Добрейший Адельгейм заявил, что есть верное средство ускорить суждение дел, только стрит изменить условия пристрастия и пытки. По его мнению, Россия, как варварская страна, опоздавшая во многом, запоздала и в отношении обычаев судопроизводства.
Шварц горячо согласился со своим гостем-приятелем и стал доказывать то же самое, но уже со ссылками, с аргументами. Допрос с пристрастием и вообще сыск был конёк Шварца. Он относился к этому вопросу как специалист и как учёный.