Но едва хозяин начал чуть не лекцию, причём начал повествование чуть не с Адама, всё дамское общество воспротивилось такой беседе.
— Ну, хорошо… после! — сказал Шварц. — Дамы важных государственных вопросов не любят.
XXXIII
Тотчас после ужина, уже за полночь, гости стали разъезжаться, и в первом часу уехала и семья Кнаус. Остались лишь самые близкие друзья и ровни хозяина. Подчинённый Лакс тоже уехал.
Трубки и сигары задымились ещё пуще, и настоящее немецкое пиво, получаемое морем, полилось рекой.
Речь снова зашла о невероятном счастье для дикой России, что судьбы её очутились в руках герцога. Однако вскоре же хозяин перевёл разговор на свой конёк.
Разгорячённый беседой, а главным образом пивом, Шварц начал говорить воодушевлённо и красноречиво и действительно прочёл целую лекцию своим слушателям. Некоторых он очень удивил заявлением, что всё, что творится теперь в судах Европы и у них, в России, существовало ещё до Рождества Христова.
— Вы думаете, мы, что ли, выдумали, — говорил он, — как заставить виновного перестать лгать, а начать говорить правду? Всё, чем мы пользуемся, придумали люди, которые жили чуть не за две тысячи лет перед нами. У древних римлян уже было целых пять главных приёмов пытать преступника. Первое было verbera — это самое простое сечение розгами, которому подвергались все, за исключением важных римлян. В более серьёзных делах обращались к equuleus, то есть растяжению рук и ног на деревянном козле, то, что так любили и здесь, в России, при Великом Петре Алексеевиче. И хоть он и приказал реже обращаться в не важных случаях к этому способу пытки, тем не менее ничего поделать не мог. Уж очень она понравилась судьям по всей России. Теперь это бросили и заменили другим, а оно тоже было у римлян и называлось fidiculae. Глупые россияне воображают, что это нечто менее свирепое, чем equuleus, и, конечно, ошибаются. Это растяжение не на козле, а на верёвках, которое гораздо мучительнее, поэтому для судьи гораздо полезнее. Наконец, теперешние железные крючья или теперешнее поджигание огнём ли или горячими угольями — всё это опять-таки существовало две тысячи лет тому назад. Пытку с крючьями римляне называли по своему — ungulae, a полезные нам для допроса угольки и вообще огонь называли laminae. При этом, как у нас теперь, так и тысячи две лет назад, поднятие тела на верёвках и сечение розгами было, конечно, лёгкой пыткой. Разумеется, теперь не в такой дикой стране, как Российская империя, а в нашем отечестве — в Германии — государственная власть придумала многое, о чём римлянам, конечно, и не снилось. Если бы не упрямство покойной императрицы, то все эти изобретения германские уже давно были бы и здесь и, конечно, теперь оказали бы нам громадную пользу. Теперь придуманы средства заставить виновного заговорить тотчас и даже выложить всю свою душу на ладонь. И должно честь отдать Германии, что все эти новоизобретения принадлежат ей. Так, изобретён был особый инструмент для пытки в Мекленбурге, а другой, ещё более сложный, изобретён в Бамберге. Они так и называются именами этих городов. Наконец, есть замечательная, получше козел и верёвок, хорошо известная в судах Германии мангеймская скамья. А ещё того лучше — головной убор в Пруссии, так называемая померанская шапка, под которой череп, хрустя, из большого делается маленьким. А ещё забыл диво дивное — люнебургский стул. Эта вещь, так сказать, бессмертная. И пока мир стоит, люнебургское изобретение будет только распространяться, и всякий судья Люнебургу спасибо скажет. Но ничего этого, к несчастью, у нас под рукой нет. Только теперь я хочу сделать доклад его светлости и надеюсь, что герцог согласится со мной. Если мы заведём хоть бы только померанскую шапку и люнебургский стул вместо дурацкой русской дыбы, то, поверьте мне, вы не будете жаловаться, что всякие розыски и допросы затягиваются на целый год. Отвечаю вам, что с этими прелестными изобретениями, сколько бы народа ни было арестовано по всей России, мы за два месяца покончим все дела. — И, рассмеявшись весело, Шварц продолжал:- Теперь с дыбой и с огнём надо возиться, возобновлять пытку по нескольку раз. А посади я завтра самого отчаянного и упорного лгуна на люнебургский стул всего только на пять минут, то он после второй минуты уже начнёт мне рассказывать не только всё, что скрывает, но и всё то, что я захочу. Русский человек, как дурак, только и мог придумать что грубую и опасную для жизни пытку… При лёгкой пытке никогда ничего не добьёшься, а при сугубой, жесточайшей человек с изодранным мясом и изломанными костями иной раз не скажет всю правду потому, что сразу потеряет возможность говорить, — и рад бы сознаться, да сознание потерял. А вместо этой возобновляемой пытки, берущей огромное время, дайте мне «стульчик» или хоть мангеймскую скамеечку, и я на каждом виновном потеряю, говорю вам, всего пять минут.