Пришёл ноябрь, и до правительницы начали доходить слухи о «продерзостной» затее приверженцев цесаревны. Но цесаревна была в дружеских с ней отношениях, бывала ежедневно у неё, и когда заходила речь об её претензии очутиться на месте Анны Леопольдовны или императора, то обе приятельницы — и правительница, и цесаревна — вместе смеялись над слухами и сплетнями.
Наконец однажды давно удалённый правительницей старик Остерман попросил аудиенции, явился и увещевал её принять меры осторожности, так как приверженцы цесаревны всё увеличиваются и, не стесняясь, ведут противогосударственные речи.
— Так, например, — заявил Остерман, — доктор цесаревны прямо рассказывает повсюду, что вскоре произойдут в Петербурге важные обстоятельства, которые удивят всю Европу.
Правительница отнеслась к словам старика, как к шутке, и вместо всякого ответа стала показывать ему красивое платье, только что доставленное для младенца-императора. Остерман уехал изумлённый и недоумевающий.
Не прошло несколько дней, как другой человек, личность не последняя в столице — граф Левенвольд получил такого рода известие от кого-то из друзей, что решился поздно вечером отправиться во дворец. Он узнал, что правительница уже легла почивать, написал записку и послал её с фрейлиной Менгден, прося видеть правительницу немедленно. На отказ её он велел ей передать, что в Петербурге замышляется против неё заговор.
Фрейлина Менгден принесла Левенвольду ответ правительницы резкий и краткий:
— Её высочество приказала ответить, что вы сошли с ума!
Через неделю после этого Анна Леопольдовна получила письмо пространное, но анонимное из Бреславля. В нём её извещали о заговоре в Петербурге с целью низвергнуть императора Иоанна и провозгласить императрицей Елисавету Петровну. В письме были малейшие подробности, как всё затевается, и почти все главные участники были названы по именам.
Помимо имён французского посланника Шетарди и доктора Лестока, были и имена некоторых сановников и даже имена некоторых Преображенских солдат из дворян.
Правительница смутилась в первый раз.
В тот же вечер у неё, по обыкновению, собралось много гостей, и в том числе была, конечно, и цесаревна. Анна Леопольдовна решилась объясниться с ней. Выйдя из гостиной к себе в спальню, она через ту же фрейлину Менгден вызвала к себе цесаревну, которая играла в карты.
Правительница стала серьёзно говорить с ней о тех слухах, которые ходят по Петербургу. Цесаревна отвечала ей так же, как и всегда, шутливо. Анна Леопольдовна заявила, что на этот раз дело иное… она получила письмо из-за границы.
Кончилось тем, что доверчивая женщина взяла это письмо и прочла его цесаревне. И эта, слушая чтение, увидала сама, что письмо — от первой строки до последней — было достоверное и точное изложение всего того, что творилось вокруг неё и даже в её комнатах.
Разумеется, она тотчас же стала увещевать правительницу, что всё это ложь, и кончила тем, что расплакалась. Увидя её слёзы, правительница тоже расплакалась. Обе расцеловались и вместе вышли снова в гостиную… Но теперь, уже наоборот, правительница была совершенно спокойна, а цесаревна скрывала своё волнение.
На другой же день австрийский посланник, уведомленный своим правительством, что французский посланник Шетарди затевает в Петербурге переворот в пользу Елисаветы, явился к правительнице и передал ей всё то, что узнал из Вены. Анна Леопольдовна только рассмеялась и объяснила, что слухи эти слишком поздно дошли до него. Вот уже сколько времени ей покоя нет от всяких вралей и доносчиков, и даже она удивляется, как он, в качестве посланника, так поздно узнал то, что знает последний обыватель.
Австриец вышел от правительницы, горячо воскликнув:
— Умоляю вас спасти себя и императора! Вот мои последние слова как представителя дружественного государства!
За это время принц Антон был в сильной размолвке с женой, и хотя до него, конечно, тоже доходили всякие слухи о действиях приближённых цесаревны, но он ничего не говорил жене. Впрочем, и он мало доверял этим слухам, видя цесаревну ежедневно весёлую, беспечную, думающую только о балах и увеселениях. Но теперь, однако, и принц был однажды озадачен и встревожен. Уведомленный близкими ему людьми, он явился к жене, требуя от неё ради безопасности императора — его сына — тотчас же расставить пикеты по разным местам Петербурга, а одновременно приказать арестовать несколько лиц, и прежде всего доктора Лестока.