Однако, Кудаев знал хорошо, что люди в этих кафтанах говорят исключительно по-немецки, не понимая ни слова по-русски.
Про одного такого господина в таком же кафтане Новоклюев сказал однажды Кудаеву тихо и вразумительно:
— Это, братец мой, люди важные. Через эдаких людей всё можно сделать, в воеводы можно попасть. Только ты, братец мой, подальше от них держись. С ними один в люди выйдет в одно мгновение ока, а десять человек в Пелым и Березов улетят в ссылку. Так что же пробовать? Держись от них подальше.
Больше ничего Кудаев не узнал от капрала.
Разумеется, теперь, при виде такого кафтана в гостиной госпожи камер-юнгферы, Кудаев недоверчиво огляделся и слегка струхнул.
— Вот господин преображенец Василий Кудаев! — сказала гостям хозяйка по-немецки.
Затем Минк объяснила молодому человеку, что господин её большой приятель, а его супруга большая приятельница, но что по-русски они почти не говорят, а поэтому и разговаривать с ним не могут.
Кудаев сел. Хозяйка стала угощать его разными сластями, которые стояли на столе, затем предложила чашку кофе. Но Кудаев, пробовавший как-то раз этот кофе, уже не отваживался с тех пор проглатывать эту удивительную чёрную бурду.
Напиток этот появлялся всё больше в столице во всех домах, большею частью у немцев. Но русские люди ещё не могли привыкнуть к заморскому питью. Многих, а Кудаева в том числе, тошнило от этого питья. Многие сказывали, что это ничто иное, как крепкий настой голландской махорки.
Разговор, который застал Кудаев и который продолжался при нём, шёл по-немецки. Поэтому он немного мог понять. Изредка только ловил он знакомые слова и по ним вдруг замечал и соображал, что речь идёт о нём.
Этой догадке помогло и то обстоятельство, что господин в подозрительном кафтане, изредка обращаясь к госпоже Минк и к Мальхен, взглядывал и на него, но взглядывал как совершенно на не одушевлённый предмет, как если бы Кудаев был не живой человек и преображенец, а стол, комод, или какой иной предмет.
Наконец сомнительный гость замолчал, выразительно взглянул на госпожу камер-юнгферу и стал как бы ждать, передавая ей право речи.
Стефанида Адальбертовна обернулась в Кудаеву и начала говорить. Но, видно, материя разговора была мудрёная и слов русских у немки на сей раз положительно не оказывалось в запасе.
Сказав несколько фраз, госпожа Минк обернулась к Мальхен и произнесла что-то по-немецки.
— Что же, пожалуй я знаю. Я всё могу сказать, — отозвалась весело Мальхен. — Хорошо. Слушайте. Тётушка велит мне всё вам рассказать. Ей мудрёно ведь по-русски говорить. Это я совсем стала русская! Да я и говорить по-русски больше люблю, чем по-немецки, рассмеялась Мальхен.
Господин в кафтане погрозил молодой девушке пальцем, на котором засиял большой золотой перстень. Он хотел ласково при этом улыбнуться, но вышла какая-то скверная гримаса.
— А-а, господин Шмец, вы, стало быть, притворяетесь. Вы, стало быть, понимаете изрядно по-русски! — воскликнула Мальхен.
Господин Шмец хитро ухмыльнулся и снова погрозился.
— Как же вы сказываете, что ни единого слова не понимаете? — смеялась Мальхен.
— Ну, ну, — проговорил Шмец. Dummes Kind!..
И тем же пальцем с перстнем показал на Кудаева, как бы приглашая приступить к делу.
Мальхен обернулась к возлюбленному и затараторила быстро, перемешивая речь улыбками. Однако её взгляд ясно говорил Кудаеву, что дело поворачивается в серьёзную сторону!
— Видите ли, тётушка просит меня вам разъяснить... Если вы хотите...
Мальхен рассмеялась звонко и зарумянилась...
— Не знаю, как сказать! Если вы хотите, чтобы меня отдали за вас замуж, — с запинкой проговорила девушка, — то вы должны свои обстоятельства переменить. Вы теперь рядовой, солдат, за вас мне замуж выходить нельзя. Так говорит тётушка! Так говорит господин Шмец. Не я говорю. Вам надобно быть капралом и надобно иметь деньги! Вот что они говорят.
— Это от меня не зависит!
— Знаю... Надо это устроить.
— Да как же это сделать? — выговорил Кудаев, обращаясь к присутствующим.
— Слушаит, слушаит, Мальхен, — произнесла Стефани да Адальбертовна, — не говариваит ничего, слушаит.
— Да, слушайте. Я вам всё разъясню, продолжала Мальхен. — Вы вот говорите, что у вас есть дядюшка богатый, живущий в столице. Правда это?