— Нис знает, как обращаться с коньками, — прыгал вокруг Ваа на воображаемом коне.
— Да при чём тут коньки!
— При том, что самым норовистым скакунам нужен самый спокойный наездник.
— Ваа, ты друг Ниса. Но сейчас рискуешь остаться не только без ушей, но и без языка, — монотонно произнесла царевна, прекрасно скопировав интонацию мужа в гневе.
— Пройдём к Угольку, — Ваа резво пополз по потолку, цепляясь щупальцами. Остановился, повернул голову: — Могла бы и сразу сказать, что не в духе: ревнуешь и злишься из-за этой каракатицы.
И пополз дальше, уводя Гвенн от Ниса и Темстиале.
«Может, и не стоит себя изводить», — вздохнула царевна и пошла следом за Ваа. Всё равно ничего не слышно, так что нечего строить догадки и переживать попусту. Ну стоит глубоковпадная чешуйчатая фоморка так близко от Ниса, что чует его запах — горечь хвои и острую свежесть весенних цветов… Ну видит задавака его глаза так близко, что можно различить золотые прожилки у зрачка — словно лучики солнца, рассекающие глубокую воду. И серебряную родинку на шее, которую можно рассмотреть, потому что ворот у Ниса опять не поднят…
А еще Нис ужасно, невыносимо, удивительно спокоен и ровен с Гвенн — как ни с кем другим.
Гвенн зашипела, неожиданно ткнувшись лбом во что-то холодное, и вонзила ногти в ладонь. Она уткнулась в акулу! Ту самую, замороженную Айджианом! Рогатая синяя голова с навечно распахнутым в крике ртом…
Хватит! А то уж навоображала себе Ллир знает что! Чувство опасности, поселившееся в её душе в первые дни пребывания в Океании, притупилось за эти месяцы. Всё, что Гвенн узнавала о нравах морского царства, об интригах и местных течениях, дало ей пищу для размышлений, кучу подозреваемых, но ни на миг не приблизило к пониманию, кто мог навредить царевичу. А он волнуется за Гвенн. Подарил ей фляжку, в которую невозможно налить яд, и клык морского чудовища от наговоров и сглаза.
Царевна вздрогнула: на ледяной статуе не живого и не мертвого стража-акулы приоткрылись сухие веки и задвигались белесые глаза. Изо рта вырвалось шипение, а затем веки опять закрылись.
«Ши-айс», — отшатнувшись, повторила про себя царевна.
Слово отозвалось тревогой и беспокойством.
— Он сказал?! Он что-то сказал?! — запрыгал рядом Ваа. — Уж и Айджиан, и Скат его допрашивали, а всё без толку.
— Что Лайхан тебе привет передает, — выдала испуганно-озабоченная Гвенн, а Ваа густо посинел.
— Что, правда-правда? — и заглянул в глаза чуть ли не моляще.
Гвенн устыдилась. Припомнила всё, что говорила про Ваа Лайхан, и произнесла мягко:
— Она сказала, что ты хоть и вредина, но умён и предан Нису. И за это тебе можно простить то, что ты частенько любишь дразнить прибой.
Ваа сложил передние щупальца умильно, словно ребёнок ручки.
— Ладно, пошли уже к Уголку.
Провёл Гвенн к чёрному коньку с алыми глазами, пофыркивающему за дверью. Задумался, словно говорил мысленно, кивнул и открыл плетёную загородку. Затем достал из кармана мелкие белые палочки, и Гвенн очень осторожно покормила Уголька.
— А чего это Нис тебя притащил, а, верхнушка? — Ваа оседлал перекладину и повис на ней, раскачиваясь. — Ну, кроме того, что ему приятно с тобой куда-то ходить. Чёт занят наш царевич, прям мочи нет.
— Занят, да… — загрустила Гвенн. — Знаешь, он убеждал меня, что ваши коньки древнее наших. А ещё умнее, и что они никогда не приручаются до конца. Да они как коровы — одомашненная скотина!
Уголёк всхрапнул и поднялся на дыбы. Ваа подхватил вскочившую Гвенн и выволок за загородку, а конёк принялся яростно биться в дверь.
— Всё услышал, паразит придонный! — поцокал Ваа. — Сейчас обид буде-е-ет!
— Кто услышал? Что услышал? — поразилась Гвенн.
— Да тебя же. Твои слова. Хо-хо! А то ты не знала! Коньки разумные, просто им с нами говорить не о чем. И не приручаются они, а дружат или умирают в неволе, так что их выпускают по большей части. Подумаешь, не говорят!
Уголёк заржал и так ударил в стену, что слетело повешенное снаружи седло.
— Ты мой красавец! — приласкал его словами осьминог. — Всё понимает. Э… ты точно хочешь ездить именно на нём?
— Точнее не бывает! — рассердилась Гвенн. — Я ездила на самых диких степных кобылицах! И с Угольком справлюсь, чего бы это мне ни стоило!
— Ладненько, жемчужинка скатная, но в следующий раз начнём с другой лошадки. Ты придёшь попозже, повинишься перед ним, может, и подружишься.
Царевна только вздохнула, а Уголёк сердито лягнул загородку, словно говоря, что его дружбу надо ещё постараться заслужить.