А с Расмуссеном… Тупик.
И пусть показания интеллекта у старика не слишком, но хитрости и «жизненного коварства» на чисто бытовом уровне это вовсе не исключает!
Так что от подозрений в адрес изобретателя «голосов» вредная и дотошная натура лейтенанта не избавилась. Но позволить им взять верх над доводами логики и рассудка нельзя. А сейчас нужно снова сосредоточиться и постараться быть нейтральным и спокойным.
Впереди ещё один допрос.
Допрос Огюстена, если честно, дал ещё меньше, чем Гуннара.
Сорокалетний бурильщик, ровесник самого Назарова, отвечал спокойно, собранно. Лишних слов не употреблял, всё говорил по делу. Руки, опущенные тоже на колени, держал в волейбольном замке, не потел. И вообще своё волнение никак не показывал. Олег подумал, что если опять-таки следовать законам детективного жанра, так Пьер – идеальный убийца. Фигура стандартная, рост – средний, лицо невыразительное. Неразговорчив, незаметен. Классический типаж «секретного агента»: ничем не запоминается и не выделяется. Никто его ни в чём «странном» или предосудительном не замечал, говорит он реально мало, и всё больше по делу, а с «семьёй» учёных вообще не общался.
Однако после того, как со всеми формальностями было покончено, и ответы на типовые вопросы получены, и Назаров, стараясь скрыть разочарование, собрался уже щёлкнуть выключателем диктофона, Огюстен жестом остановил его:
– Ещё минуту, командир.
– Да, Пьер?
– Хочу сказать кое-что. Сам. Конечно, непосредственного отношения к трагедии оно не имеет… Но может иметь значение в контексте прояснения реальных взаимоотношений у нас, здесь. Среди спасшихся и выживших.
– Я вас внимательно слушаю, Пьер.
Огюстен нагнулся чуть ближе к Олегу, и жестом предложил тому поднести диктофон поближе к его лицу. После чего заговорил вполголоса:
– Если честно, я вначале был просто убит, буквально потрясён до глубины души: у нас – и такая трагедия! Мне не верилось, что простые подколки, пусть и весьма ехидные, могут довести ревнивца до вот такого! Но до того, как вы выгнали всех из каюты с трупами, я кое-что всё же заметить успел.
Так вот. Лазер якобы выпал из руки доктора Хейдигера после того, как он совершил самоубийство. – бурильщик взял паузу, и Назарову пришлось чуть подогнать его:
– И – что?
– Да то, что это – полная чушь! Не стал бы Хейдигер убивать себя. Во-всяком случае – так! Потому что он – левша! А лазер выпал – из правой!
И вот ещё что. Оно представляется мне даже более существенным, чем ошибочка с рукой. На лице у доктора Валкеса застыло выражение… ну, блаженства, что ли. И там совсем не видно было, что ему больно, или он предчувствует свою смерть! А такое может быть, только если он… Находился под кайфом. Ну, или очень крепко спал! То есть – я так предполагаю! – что кто-то дал ему лошадиную дозу снотворного! – Огюстен замолчал.
Назаров помолчал, глядя в широко раскрытые глаза бурильщика. Спросил:
– Так вы полагаете, что это – убийство?
– Конечно! А что же ещё, сэр?! Какая-то сволочь очень расчетливо решила воспользоваться сложившейся у нас ситуацией. Напряжённостью между людьми. Ведь этот идиот Томер нагло и неприкрыто подначивал доктора Хейдигера, и подмигивал при всех этому… Валкесу. Ну вот кто-то и подстроил всё так, чтоб выглядело, как будто Хейдигер приревновал своего партнёра, убил его в запале чувств, и его будущего любовничка заодно! Ну а потом, якобы устыдившись, и раскаявшись, покончил и с собой!
– Интересная теория. – поняв, что Пьер продолжать не собирается, Назаров решил внести ясность, – И некоторые факты, вроде, действительно свидетельствуют в пользу вашей теории. Я знаю, что доктор Хейдигер был левшой. И предсмертную «улыбку» доктора Валкеса так возможно объяснить. Но вот какая проблема.
Всегда для столь серьёзных нарушений Закона нужен какой-нибудь очень убедительный мотив. Повод. Ведь никто просто так убийства не совершает! И что же, и у кого, по вашему мнению, могло иметься этакого для совершения столь тяжкого преступления?
– Ну… Тут я могу только предполагать, командир. Поскольку я – сравнительно новый человек в этой команде, и под руководством Полонски только первую смену-вахту. То есть – полгода. Почти никого достаточно хорошо не знаю, хоть мы все и жили в одном бараке. Про учёных же вообще сказать ничего не могу, кроме того, что в последнее время сильно раздражали. Своими «семейными» разборками, и идиотской ревностью!