Глава 4
С самого момента, как Ольга поселилась в их доме, Александру казалось, что мир вокруг стал светлее, воздух — более свежим, а солнце куда чаще пробивается через вечно хмурое петербургское небо. При Ольге Аркадьевне, Олюшке, как почти сразу ее стали называть в семье, было как-то совестно браниться, кричать на прислугу, дерзить родителям и учителям. Олюшка никогда никого не стыдила, она вообще была тиха и молчалива, но, когда слышала резкие слова, видела, как обижают кого-то, ее прозрачные глаза наливались тоской, она сжималась в комок и надолго делалась еще молчаливее и печальнее. Саша готов был просиживать около нее целыми вечерами, наблюдая, как под ее тонкими пальцами стежок за стежком ложится на канву. Он читал ей вслух книги и журналы, держал шерсть или пряжу, когда ей надо было смотать их в клубок; по утрам он выкатывал на террасу кресло на колесиках, в котором сидела Ольга Аркадьевна, и терпеть не мог, когда это делал за него кто-то другой. Сама Олюшка всегда бывала с ним очень ласкова, радостно улыбалась при его появлении, звала его «милый мой братец» и перестала его дичиться прежде всей остальной семьи. Александр еще сам не знал собственных чувств, а уж окружающие давно заметили его склонность. Матушка покуда молчала и не мешала их сердечной дружбе, а папаша, по складу характера менее всего могущий препятствовать чьим-то чувствам и проявлять тиранство — папаша умиленно любовался на двух «голубков» и сообщал матушке, что Александр под влиянием Олюшки становится гораздо мягче, приветливее и спокойнее.
Матушка настаивала, что Ольгу Аркадьевну надо показать хорошему доктору, который сможет выяснить причину ее хвори и ответить, сможет ли Ольга когда-нибудь ходить. Пригласили нескольких известных в столице докторов, что брали за визиты немалые деньги, но толку было немного: все в один голос утверждали, что неизвестно, в чем именно причина недуга, а так, по всем показателям — быть бы Ольге Аркадьевне обычною здоровою девицею, хотя и хрупкого сложения. Доктора сыпали непонятными латинскими терминами, спорили друг с другом, но сошлись единодушно в одном: нечто, что не объяснить наукой, забирает, подтачивает ее силы… Это не кашель, не лихорадка, не воспаление мозга или прочие известные хвори.
— Опасно ли? Сколько она проживет? — с тревогой спросила матушка почтенного доктора в золотом пенсне.
— Не могу знать, сударыня… — развел тот руками. — Как изволите видеть, опасного нет-с, могут жить себе да жить. Но если какое потрясение, нервное там — плохо-с. Волнения им вредны-с. Беречь надобно барышню вашу.
Саша стоял поблизости; у него испуганно заколотилось сердце. Он бросил беспокойный взгляд на террасу, где сидели Олюшка и Николка — она, по обыкновению, вышивала, а брат читал вслух повесть Пушкина. Он знал, что Ольга не может слышать их разговора, и все-таки…
— Что можно сделать? — спросил он доктора.
— Да, да, — поддержала матушка. — Может быть, в Крым или на Кавказ, на воды ее отправить?..
— Хм, да нет-с, — к великому облегчению Саши, ответил доктор. — Свежий воздух-с им весьма полезен, а вот жара совсем вредна. Наш петербургский климат хоть и не идеален, а все же для барышни вашей лучше-с.