Внизу я обернулся: весь второй этаж, вся галерея были охвачены огнем. Пламя перекинулось на верхние ступени лестницы…
— Скорей, скорей, барин! Не ровен час… — услышал я.
Тимофей вел нас за собой какими-то темными переходами, бормоча на ходу: «Против барина моего не пойду… А уж коли барышня его пожалели… Она-то меня и там достанет, да все равно уж… Нету здесь ее воли…»
Я задыхался от дыма, который ел легкие и слепил глаза, Даша кашляла и закрывала рот и нос подолом пеньюара, а Тимофей, казалось, и не замечал этого… Наконец мы остановились перед тяжелой дубовой дверью, он вынул из-за пазухи связку ключей. Ключ поворачивался в замке с трудом, протестующе скрипя; я уже слышал, как за спиной моей шумит пламя… Тимофей изо всех сил налег на дверь: она не поддавалась. «Помоги, барин!» — прохрипел он, и мы вдвоем еле-еле отодвинули тяжеленную створку… Лицо мое обожгло холодом — на улице мела метель…
Тимофей уже набрасывал Даше на плечи какое-то покрывало; я был одет легко, но это пустяки, главное — бежать скорее! Признаться, мой ужас перед тетей и Стешкой был необыкновенно велик: я каждый миг ожидал, что одна или другая возникнет вдруг из пламени прямо здесь и набросится на нас…
— Скорее, барин, бегите! — Тимофей подтолкнул меня в спину. Я уверен был, что он идет с нами, и взял Дашу за руку; тем временем Тимофей потянул дубовую дверь на себя, и она подалась неожиданно легко. Ключ заскрежетал в замке изнутри…
…Дом пылал точно факел. Мы с Дашей бросились бежать по улице: если повезет, мы встретим дворника или городового, кто может послать за пожарными. Правда, я вовсе не был уверен, что возможно затушить такой пожар… С верхнего этажа до нас донесся пронзительный, злобный визг, в котором не было ничего человеческого… От огня улица стала светла, точно днем…
Мы бежали, не оглядываясь более; под ногами скрипел снег, метель слепила нас. Улица тянулась перед нами, тихая, сонная, где-то залаяла собака, услышав наши шаги. Я уже задыхался и не мог бежать, притом мне приходилось поддерживать сестру, которая тоже обессилела. Мы перешли на шаг, как вдруг из-за угла вынырнули две высокие фигуры в мундирах; я бросился к ним.
— Господин городовой… — я едва мог говорить. — Там пожар… Дом, в конце Надеждинской… последний… Горит. — Я показывал рукой назад, будучи не в силах обернуться и увидеть все это снова.
Даша буквально висела у меня на локте. Городовой кивнул подошедшему на шум дворнику, и тот подхватил ее.
— Э-эх, бедняжки, — сочувственно проговорил он. — Да кто ж вас перепугал-то так? Да вы откуда такие выскочили?
— Пожар, там пожар, дом на Надеждинской, последний, горит, не видите? — повторял я.
— Видать, не в себе они, — сказал городовой. — Напугал кто-то до смерти, так и померещилось. К доктору бы им надо…
— Да что вы! — в отчаянии вскричал я. — Дом тетушки нашей, Ольги Аркадьевны Рашетовской… Там пожар! Мы только с сестрой и выбрались…
Городовой вздохнул и, не говоря ни слова, взял меня за плечи и развернул.
Метель улеглась, осталась лишь небольшая поземка. Во всех домах огни были потушены, и до самого конца Надеждинскую окутывал полумрак. Стоя здесь, под фонарем вместе с городовым, я бы, конечно, заметил пылающий дом моей тетушки — но никакого пожара не было видно. Улица была темна и тиха.
— Ну, видите, ваше благородие? — спросил городовой. — Никакого пожара нет и в помине, напрасно беспокоиться изволили. Надо бы вас с сестрицей устроить где-нибудь, вы, видать, нездешние? Вы где квартировать-то изволите? Куда прикажете проводить?
Я закрыл глаза. Все это походило на фантасмагорию или кошмарный сон.
— Мы приехали к тетушке, Ольге Аркадьевне Рашетовской, дом на Надеждинской улице… Жили у них, пока не начался пожар… Мы только и спаслись… — я повторял эти слова, точно испорченная шарманка, когда мы уже ехали на извозчике в гостиницу. Закутанная в одеяло Даша не говорила ни слова, только тряслась и прижималась ко мне.
— А, это они, видать, тех историй наслушались, про пожар-то тот давний, у Рашетовских. Да ведь это когда было! Оно и верно, сгорело тогда все дотла. Страшное, говорят, дело было, ничего от дома не осталось — даже трубы печной. Это, я чаю, его благородию кто-нибудь ночью нарассказывал, может, еще приврали чего… Про дом-то этот всякое нехорошее болтали! И про хозяйку его, что, мол, чуть не ведьма всамделишная была.