Я узнала в этом мужчине великого для меня художника — Льва Александровича Житковского. Мы подошли к нему и остановились. Администраторша жестом указала нам молчать, пока она что-то тихо говорила ему. Он посмотрел в нашу сторону, отложил кисть на палетку и взял тряпку со столика, что стоял рядом. Вытер руки и протянул правую руку вначале Назару, приветствуя, а затем мне.
— Диана, добро пожаловать в мастерскую искусства! — Лев Александрович обвел всю окружающую красоту рукой и добродушно улыбнулся, не забывая при этом рассматривать меня, причем так пристально и без стеснения, что мне стало неловко.
— Спасибо большое.
— Так-с, я конечно сильно удивлен наличию взрослой и очень прелестной дочери у Дмитрия, но очень рад, что такое сокровище с таким талантом достанется мне!
От этих слов мне стало не по себе. Создавалось ощущение, что он говорит про кого-то другого, а не про меня, и теперь мне предстоит доказать, что я действительно дочь Дмитрия Шарапова с такими талантами.
— Я принесла некоторые рисунки, чтобы вы смогли посоветовать, стоит ли мне этим заниматься! Вот, посмотрите, — я достала из пакета четыре рисунка. Две композиции, один портрет и абстракцию, которую я нарисовала буквально за неделю до смерти мамы. В картине доминировали темные тона: красный, черный, синий и т. д. Смысл был понятен, вероятно, только мне, ведь такое обычно исходит из самых глубин души.
Лев Александрович взял листы в руки и стал их изучать. По его лицу не было понятно, нравится ли ему или нет. Его брови то взлетали вверх, то сходились на переносице. Он потирал подбородок, склонив голову набок, двигал челюстью, щурил глаза, и мне даже показалось, что он сейчас швырнет обратно мои рисунки и скажет, чтобы я больше не появлялась на пороге его студии.
Секунды тянулись… Мои ладони вспотели, пульс участился и сильно захотелось воды. Я переминалась с ноги на ногу, не обращая внимания больше ни на кого. Все вокруг словно пропали. Я ничего не слышала, кроме стука собственного сердца.
— Это очень интересно… — задумчиво произнес Лев Александрович, пересматривая снова и снова мои рисунки. — Это однозначно нужно развивать! Это талант! Я конечно же хочу тобой заняться!
Стоит ли описывать, что я ощущала в ту минуту? Это был мощный взрыв радости на фоне моей мрачной жизни! Это как яркий свет в темном туннеле, на который я полечу, словно бабочка, даже не задумываясь!
Глава 17
К моей большой радости, Лев Александрович предложил начать занятия прямо сегодня, дабы посмотреть, в какую сторону нам лучше двигаться. Мне была дана свободная тема, все что придет на ум с возможностью рисования в разных техниках. Мне выделили мольберт, все инструменты для рисования и даже фартук. Назар далеко не ушел, уселся в пару метров от меня в кресло, что стояло в углу мастерской.
— Рисуй, девочка! — возбужденно произнес Лев, взмахнув рукой. — Рисуй все, что сочтет нужным твой ум и твоя маленькая ручка! И помни — все краски и движения должны идти прямиком из твоего сердца!
— Поняла… Спасибо! — поблагодарила я и взяла в руки простой карандаш, чтобы сделать первые линии.
— Оставляю тебя… — сказал Лев Александрович и медленно зашагал в сторону своего мольберта, который от моего находился в нескольких шагах. Я видела, что рисовал мастер. На холсте был изображен лес и текущая вдоль река в красивых изумрудно-голубых оттенках, типичный пейзаж в характерной для него манере.
Я шумно выдохнула и посмотрела по сторонам, задумавшись, что бы мне нарисовать. Посмотрела на Назара, он сидел наклонившись вперед и разговаривал по телефону, хмурился и чесал голову, словно то, что он слышал, ему не нравилось.
Посмотрела на уходящую из мастерской администраторшу и снова повернулась к чистому холсту. Стоит начать с чего-то… Подумала — начну, а дальше пойдет, как пойдет. Первые линии получались робкими и несмелыми, приходилось перерисовывать их или вовсе стирать. В голове творилась каша. Я не знала, что лучше всего нарисовать, чтобы показать свои возможности. В голове шла сплошная абстракция, с кучей деталей, но рисовать ее мне не хотелось. Из сердца шли сплошные мрачные оттенки, которые мне тоже не хотелось сейчас показывать, и я не придумала ничего лучше, чем нарисовать то, что я вижу перед собой, не напрягая воображение.