Страсть. Пффф… Мерзость какая! Это была не страсть, а банальная похоть вперемешку с властностью и безнаказанностью! С каждой минутой нашей беседы я стала ощущать нарастающую боль между ног, словно там нет живого места. Бедра болели, как и грудь, и бока. Все, к чему прикасался Горецкий, становилось сплошным синяком. Гореть ему в аду! Тому, что он со мной сделал, нет прощения! Единственное, что грело душу, так это предписание Горецкому воздерживаться от близости! Я надеюсь, он будет соблюдать рекомендацию врача и не станет меня трогать!
— Я все обработала! — сказала Ирина Николаевна, убрав с меня последние приборы, накрыла простыней и, достав из кармана рацию, нажала на нее. — Сейчас тебя отвезут в палату. Ты отдохнешь пару часов и можешь отправляться домой. Рекомендации и назначения я отдам твоему мужу. Ну а мы с тобой увидимся через недельку, на снятии швов.
Через пару минут в операционную зашли две медсестры с каталкой. Переложили меня и отвезли в палату. Горецкого нигде не было, чему я удивилась и обрадовалась. Вот бы не видеть его вовсе! В палате голова окончательно прояснилась. Одна из медсестер помогла мне лечь в постель и укрыла, а затем ушла. Убедившись, что я одна, я привстала на локте и осмотрелась. Палата не из простых. Плазма на стене. Хорошая мебель, не такая, как в наших больницах. За приоткрытой дверью — туалет и ванная комната. В углу на столике живые цветы.
Не успела я лечь обратно, как открылась дверь и вошел Горецкий. Мой палач! Я тут же рухнула на постель и укрылась одеялом под самый подбородок. Он шагал ко мне и не отводил своего противного, высокомерного взгляда. Сволочь!
— Привет, детка! — сказал Горецкий и, подойдя ближе к кровати, сел в кресло, что предусмотрительно стояло рядом. Голос его стал мягче, без былой пылкости и злости. Что же изменилось? — Доктор сказал, тебя можно забрать домой. Я, знаешь… — Горецкий замялся и замолчал, и я даже удивилась такому изменению в его поведении. — Почему ты не сказала, что девственница?
Что⁈ Он в своем уме, чтобы такое спрашивать!
— Ты не спрашивал! Да и не слушал то, что я говорю! — ответила я грубо, чувствуя ненависть и отвращение к этому мерзкому человеку.
— Да! Ты права! Но если бы ты предупредила об этом, то я…
— Что? Не тронул бы?
— Я был бы аккуратен с тобой и внимателен!
Говорить тут нечего! Я уверена, Горецкий сделал бы то же самое, а не то, что нужно мне, поэтому его слова сплошная ложь!
— Значит так! — Горецкий хлопнул себя по колену и посмотрел на меня. — В качестве извинения выбирай любое желание! Исполню все в рамках возможного! Но только то, что не касается твоего папаши! Платья там, любые шмотки, цацки!
Мои глаза полезли на лоб от небывалой щедрости Горецкого. Что ж! Раз свободы от него мне не видать, а его предложения для меня пустышки, возможно, я смогу выкроить хоть немного воздуха без его присутствия!
— Позволь мне заниматься художеством в студии Жидковского! — ответила я, внутренне молясь о его согласии!
Горецкий задумался, почесал подбородок, словно взвешивая все «за» и «против». Немного подумал и все-таки заговорил:
— Ну что ж! Косяк мой! И желание равнозначно! Будет тебе студия! — нехотя, но согласился Горецкий, явно убеждая себя в правильности решения.
Глава 47
Для меня его согласие оказалось сродни глотку свежего воздуха. Неужели, благодаря моим страданиям, мне даруют частичку свободы! Как говорила мама: «Не было счастья, да несчастье помогло!»
Анестезия проходила и на ее место быстрым темпом приходила боль. Швы саднили и стягивали кожу. Синяки ныли и распирали, словно меня достали из мясорубки. Хотелось то ли спать, то ли ходить, но чего точно я желала, так это чтобы Горецкий убрался из моей палаты и оставил меня одну. Жутко бесило его присутствие и его разговоры по телефону. Он общался то с одним, то с другим человеком, мешая мне уснуть и отдохнуть. Попросить его выйти мне было страшно. А вдруг он может передумать и отказать в студии! Да и вообще, я уже поняла, что лишний раз с ним лучше не разговаривать!
Я повернулась к нему спиной и укрыла голову одеялом. Закрыла глаза и тут же открыла, потому что перед ними тут же вспыхнули воспоминания о изнасиловании! Меня всю заколотило, а на глазах появились слезы. Почему я должна все это испытывать? Чем я заслужила? Что сделала не так?
Сон как рукой сняло, и я просто стала лежать с открытыми глазами, пытаясь думать о другом. Горецкий договорил с кем-то по телефону и сел обратно в кресло. Я легла на спину, но на чудовище не смотрела, уставившись в потолок. Было дурно от всего. Он посидел молча пару минут, а потом перевел на меня задумчивый взгляд и шумно выдохнул.