Я спокойно рисовала, обменивалась взглядами с Наташей и слушала наставления Льва Александровича, когда он подходил ко мне контролировать процесс. Амбал, чье имя я так и не узнала, сначала поговорил с кем-то по телефону, после чего подошел ко мне и сказал, чтобы я собиралась домой.
— Но я еще не закончила! — попыталась я избежать преждевременного возвращения в свою тюрьму. — Мне бы еще немного времени!
— Горец приказал возвращаться домой! — грубо ответил парень и указал мне рукой на выход, намекая, что спорить с решением босса бесполезно.
Я испуганно взглянула на Наташу. Она смотрела на меня взглядом, полным сочувствия и убеждения, что все будет хорошо. Мне стало обидно, ведь сегодня я почувствовала радость и надежду, а сейчас снова наткнулась на безысходность и обреченность.
Возвращаясь домой, я всю дорогу кипела от ненависти к Горецкому. Во мне словно пожаром разгорались раздражение, неприязнь, боль, гнев и все в этом роде. Желание удавить Горецкого собственными руками возрастало с огромной прогрессией. Стоило мне зайти в квартиру, как меня сразу же у порога встретил Горецкий. Он стоял с огромным букетом алых роз в руках и странной улыбкой. Она меня насторожила. Вроде улыбается, но возникало ощущение опасности!
— Моя милая женушка! Я скучал! — с напускной вежливостью начал Горецкий и протянул мне розы, не дав разуться и снять шубу. Я приняла тяжелый букет и теперь не знала, как мне раздеться. — Меня не было вчера, извини! Я был с Зоей!
Вот тебе новость! Он так просто об этом сказал, словно сходил в магазин. Благо, меня эта информация не зацепила. И вообще непонятно, для чего он мне это сказал! Что он хотел вызвать у меня этим? Стыд, ревность, боязнь потерять его? Что? Для меня огромный вопрос! Просто в очередной раз доказал свою неадекватность! Мне стало жутко и не по себе! Я стояла на пороге и кроме желания убежать ничего больше не чувствовала.
— Я приготовил нам ужин, раздевайся, уже все готово! — ровно сказал Горецкий, будто только что он не говорил мне о другой женщине. На секунду мне показалось, что сказанное ранее мне послышалось! — Детка, ну давай шевелись! Я тебя ждал, чтобы поесть!
Это сон! Такого ведь в реальном адекватном мире не может быть? Или в моем случае может? Я тряхнула головой и, приложив усилие, сняла с себя сначала шубу, а затем и сапоги. В гостиной пахло едой. Стол был накрыт, а в центре стояли зажженные свечи и бокалы с красным вином.
Горецкий провел меня к моему месту и помог сесть. Цветы я положила на стол рядом с собой. Вообще, меня сильно смущала обстановка вокруг и сам Горецкий. Он подставил мне бокал, взял свой и преподнес к моему чтобы чокнуться. Я сидела как заторможенная, ни пить, ни есть не хотелось.
— Я хочу выпить за тебя, детка! — сказал Горецкий. Я нахмурилась, слыша в его голосе нотки, предвещающие нехорошее, хоть он ничего опасного не сказал. Это ощущалась на другом уровне. На интуитивном. — За твою смелость! Отчаянность! Но недальновидность!
С каждым словом голос становился все холоднее и жестче. По телу побежал неприятный холодок.
— Неужели ты думала, что мне не доложат о странных махинациях с передачами, а? Мои ребята не так просто получают большие бабки! У них обостренное зрение, слух и чуйка на всякие странности и совпадения! Ты не хочешь мне рассказать, что задумал твой папаша в очередной раз? Я конечно и сам узнаю, для этого понадобится не так много времени, но я хотел бы это узнать от своей супруги, я ведь от тебя ничего не скрываю!
У меня скулы свело от его тона. Цветы, что лежали рядом, стали бесить. Хотелось взять этот букет и со всей дури замахнуться в самодовольную рожу Горецкого. Но вместо этого я опустила голову и молча слушала его пламенную речь о доверии в семье, больно впиваясь ногтями в ладони.
— Ну так что было в тех передачках? — со злостью повторил вопрос Горецкий, сжимая бокал в руке.
— Я ничего об этом не знаю. Я просто рисовала! — спокойно ответила я, но внутри бушевал ураган из страха и ненависти.
И тут Горецкий резко и со всей силы хлопнул по столу. Громкий звук оглушил. Мой бокал, что стоял на столе подпрыгнул и упал, содержимое разлилось по столу и стекало на пол кровавым пятном. Я зажмурилась от страха и резкости.
— Ты больше не будешь рисовать! — взревел Горецкий, и я съежилась под его уничтожающим давлением. Это ужасный человек. Ничтожество, которое не имеет права ходить по этой земле! — Ты будешь сидеть здесь! Безвылазно! Пока не заслужишь иного!