«Пыль в глаза вынужден пускать тот, у кого за душой ни гроша! – учил Юрия дед. – Нам это без надобности. За нами стоит наш капитал и наша репутация, а это поважнее, чем деревяшки да стекляшки!»
Внук не сразу согласился с подобным взглядом на вещи.
«Жадность нам тоже не к лицу!» – возражал он.
На что Платон Иванович неизменно отвечал одно и то же:
«Жадность для мужика губительна только в двух случаях. Денег нельзя жалеть на еду. Это первое. И когда речь идет о женщине, расчет и экономия должны перестать для тебя существовать! Это второе. Никакие деньги не вернут тебе то, что ты можешь потерять вместе с любовью женщины…»
Все это живо явилось на память Юрию, едва он вошел в кабинет и взглянул на портрет деда на своем рабочем столе. Платон Иванович улыбался, но глаза оставались серьезными. На столе, рядом с деловыми бумагами, лежал конверт. Юрий помедлил, прежде чем открыть его. Потом сел и вызвал секретаршу.
– Люба, откуда это письмо?
– Вчера вечером я разбирала почту, Юрий Арсеньевич… Вас уже не было, и я положила письмо на ваш стол. Что-то не так?
– Все нормально! – улыбнулся он.
Тайно влюбленная в своего молодого шефа, секретарша не понимала, почему он не обращает на нее внимания. Люба была красивой девушкой, длинноногой и стройной, с милыми чертами лица, обворожительной улыбкой и густыми светлыми волосами. Она тщательно следила за собой, стильно одевалась, знала два языка и окончила престижную школу моделей. Она просто с ног сбилась в попытках очаровать Юрия, но пока что ее усилия не увенчались успехом.
Господин Салахов отпустил секретаршу и занялся письмом. Обратный адрес, конечно же, отсутствовал.
«Сударь! Вы имели время подумать и, видимо, размышляли над сложившимися обстоятельствами. Но у Вас не хватает мужества признать свои ошибки, как не хватало его у достопочтенного Платона Ивановича. Какова судьба его, Вы знаете. И все равно упорствуете! Вы напрасно надеетесь, что все образуется само собой…
Подумайте, сударь! Человек чести не может игнорировать законную просьбу вернуть то, что ему не принадлежит. Сражаться с роком – задача, непосильная для человека. Оставьте неравную борьбу, которая не принесет Вам ничего, кроме разочарования, страданий и боли! Смиритесь перед неизбежным. Поступите так, как подсказывает Вам совесть, и Вы не пожалеете.
В противном случае Вас ждет неминуемая гибель! Месть страшна. Но она вдвойне страшна, когда мстят мертвые…»
Письмо выглядело неоконченным. Будто неизвестного отправителя что-то отвлекло, спугнуло. Юрий прочитал текст дважды, но смысл послания продолжал ускользать от него. Чего требует аноним? Почему не напишет прямо? Видимо, автор письма уверен, что Юрий знает, о чем идет речь.
Салахов спрятал письмо в сейф и застыл, сбитый с толку очередной загадкой. Он забыл, что привело его в офис, и сидел, тупо уставившись на пепельницу, по которой робко скользил бледный рассветный луч. Стук в дверь вывел его из забытья.
– Водитель говорит, что вы опаздываете, Юрий Арсеньевич, – тихо сказала секретарша, не решаясь войти.
– Да-да! – спохватился Юрий. – Спасибо!
Он молча вышел, сел в машину и с трудом переключился на насущные проблемы. В очередной раз он задал себе вопрос: не является ли история с письмами следствием раздвоения личности? Коварным проявлением страшной болезни? Он боялся думать и не мог не думать об этом…
Поздно вечером, закончив все дела, Салахов позвонил бывшей уборщице и договорился о встрече. Пожилая дама, моргая подслеповатыми глазами за стеклами очков, несказанно удивилась его визиту. Юрий вручил ей конверт с деньгами – компания-де выделила материальную помощь бывшим сотрудникам. Деньги пенсионерка взяла, но удивление не сходило с ее лица.
Она долго не могла понять, чего от нее хотят. Наконец с большим трудом Юрию удалось выяснить, что в день смерти Платона Ивановича уборщица ничего толком не рассмотрела. Да, заходила какая-то женщина в кабинет к Салахову, но описать ее она не могла.
– Странная женщина, – сказала пенсионерка напоследок. – То ли одета была не так, как надо… то ли… не знаю. Странная, и все!
Глава 34
Анна Григорьевна рыдала.
– Голубушка! – говорила она сквозь слезы. – Вы же обещали помочь! Я только на вас и надеюсь…
– Выпейте воды, – успокаивала ее Динара. – И расскажите, что случилось.
– Лизонька… она не хочет жить в новой квартире! Говорит, что с ума сойдет. Она по ночам спать перестала… Я сама плохо сплю: то воды попить встану, то в туалет. И вижу, что у Лизы в комнате свет горит. Но не захожу. Дочка такая нервная, сердится, когда я ее расспрашиваю… Не хочется ее беспокоить. А вчера не выдержала, зашла. Смотрю – Лиза сидит на кровати, глаза закрыты, руки стиснула и что-то бормочет. Ты, говорю, Лизонька, чего не спишь? Она как вскочит, глаза перепуганные… Боюсь! – твердит. Боюсь я, мама! Богу молюсь, а он меня не слышит. Давай все бросим, продадим эту проклятую квартиру, уедем отсюда в другой конец города! Я тут жить не смогу! Страшно мне… Чего ж ты боишься? – спрашиваю. Я давеча всю квартиру святой водой окропила, везде крестики начертила… ничего страшного быть не может. А она даже задрожала вся. Старуха! – говорит. Она смерти моей хочет! И побледнела, как стенка. В общем, еле я Лизу успокоила. Пришлось мне с ней вместе ложиться, в ее комнате, и свет до утра не выключать. У меня приятельница есть, врач-невропатолог. Пока Лизонька спала утром-то, я ей потихоньку позвонила. Так и так, говорю, у дочки серьезное нервное расстройство, на почве страха. Что делать? Она мне таблетки какие-то назвала. Приходи, говорит, ко мне, я выпишу, а то их без рецепта не дают. Я побежала, принесла таблетки… Но Лиза их принимать отказалась. От смерти, мама, лекарства нет! Так и сказала. Разве это нормально?