***
Утро в административном корпусе начиналось лениво, медлительно, где-то к полудню. В то время как у нас уже с рассвета что-нибудь происходило. Мы вставали в пять, готовили медкорпус к работе, стерилизовали инструменты и делали остальную бытовую работу. Первыми среди больных просыпались всегда обитатели седьмого дома. Поднимал их всех старожил нашего лепрозория, бывший инженер Леонид Кубанов, попавший сюда, как он думал, по чистейшей ошибке. Он любил философствовать и считал, что ранний подъем укрепляет организм и помогает «вывести из него проказу». Остальные двое не особо сопротивлялись его убеждениям и охотно покидали жилище в шесть утра. Вася первым делом бежал к корпусу для медработников, надеясь выпросить дежурство в столовой, но редко ему удавалось это сделать, так как лекарства он принимать отказывался, а я совсем не хотел пугать лепрофобных столовщиц и уборщиков появлением заразного пациента. Зорий проявлял не меньшее желание получить работу, хотя он предпочитал садовые хлопоты или походы в соседний поселок на рынок.
Его я, честно признаюсь, не любил. О себе парень рассказывал редко, и большинство врачей знали только, что его оставила здесь безумная мать в три года, так что вырос мальчик на территории лепрозория. Я так же знал, что это странное имя, Зорий, являлось ничем иным, как сокращением от «лепрозорий» и что несколько особенно близких к нему санитаров могли звать его именно так. К ним он был лояльнее и слушался их чаще, чем других. Нет, я не испытывал никакого отвращения ни к этому слову, ни к нашему учреждению, но меня тревожило нежелание Зория сменить свое прозвище на полноценное имя. Кстати, того имени, каким его назвала мать, мы никогда не слышали и не знали, как именно началась история с кличкой. Парень на эту тему отшучивался и предлагал называть его «прокаженным». Он был единственным во всем лепрозории, кто не только не стыдился своего недуга, но и гордился им. Большинству пациентов это не нравилось. «Мы несем свое бремя, а он клоунаду тут разыгрывает!» - жаловались обитатели четвертого дома, выступавшие за запрет слов «проказа» и «прокаженные».
***
Я поглядел на часы. Была половина девятого, а значит, надо идти осматривать пациентов. Первыми на очереди стояли Станов Артем, которому вчера стало значительно хуже, и Вася, снова отказавшийся от антибиотиков. У него не наблюдалось обострений, однако пигментных пятен становилось все больше, и я боялся, как бы все не перетекло в лепроматозную форму. Остановившись у двери пятого дома, я постучался. Мне открыла Арина, наша главная рукодельница. Она улыбнулась и потянула меня внутрь, в типовую комнату с широким окном и двуспальной кроватью.
— Проходите, Антон Иванович. Я его помыла, приодела. — девушка провела меня к дивану, на котором полусидел Артем Станов, молодой человек с густыми блондинистыми волосами и голубыми глазами. Он поднял голову и посмотрел на меня, а затем прошептал: «Здравствуйте…» Его голос звучал устало, но Арина утверждала, что с утра он был активен и даже помог Зорию оттащить старую тележку от сарая. Я покачал головой: вчера выяснилось, что парень простудился. Прогулка явно не пошла ему на пользу.
— Не утруждай его работой, Арина. Ему нельзя поднимать тяжести и уж тем более работать снаружи. Поверь, сейчас он быстрее подхватит смертельные осложнения гриппа, чем его заберет лепра. Если ты помнишь, вчера он едва поднимался с койки.
— Все хорошо… — добродушно проговорил Артем, улыбнувшись своей подруге. Она взяла его за руку и села рядом. Я хотел верить им на слово, но практика говорила, что хриплый шепот уже не является признаком хорошего состояния.
— Давай я его осмотрю, и будет видно. Принеси нам чаю с лимоном.
Арина кивнула и пошла на маленькую кухоньку, располагавшуюся в каждом доме.
Я принялся за осмотр. Несмотря на то, что язвы стали затягиваться, кое-где появились новые пятна. Организм был ослаблен подхваченным вирусом, и иммунитет, стараясь победить грипп, начинал сдаваться вездесущим палочкам Хансена.
— Артем Павлович, зачем вы сегодня выходили? Разве я не говорил, что это может плохо сказаться на вашем состоянии?