— Кукушка, ты меня вообще слышишь? Или на радостях слух потеряла?
Мужчина упирается руками в бока и, будто мало мне прочих неандертальских спецэффектов, напрягает литые мускулы, плотно обтянутые серым кашемировым гольфом.
— Паша? Ударил девочку? — это даже звучит как бред. Мой пятилетний малыш и муху не способен обидеть. Это самый тихий, милый и любимый ребенок на свете.
— Кукушка, тебе бы к лору! Уши проверить. Заодно пацана своего кому-нибудь покажешь. Пусть голову подлечат.
Голубые глаза папаши сужаются в узкие щелки, а на скулах проступают рельефные желваки. Знакомый типаж. До чертиков. Внутри все привычно сжимается, словно сейчас будет удар. Шрам между лопаток вспыхивает огнем.
Я уже готова прикрыть лицо руками, но Пашин крик за стеной: «Это она сама!» вовремя возвращает мозг на место.
— Знаете что, я, может, и, кукушка, однако вы тоже не орел! — Наплевав на разницу в весовых категориях, надвигаюсь на неандертальца. — Если ваша дочь, это та девочка, о которой я думаю, то она сама настоящая задира.
— Да вы бессмертные оба? — Темные брови взлетают вверх.
— Мы… — Я набираю полную грудь воздуха, и, стоит амбалу отрыть рот, вываливаю на него все, что думаю о папашах, запугивающих чужих детей. О педагогах, не способных разобраться, кто прав, а кто виноват. И о воспитании.
Не знаю, какой кажется моя речь со стороны — судя по краснеющему лицу папаши, я ювелирно попадаю по всем болевым точкам.
К моменту, когда я наконец выдыхаюсь, у амбала из ушей валит пар, а пальцы сжимаются в кулаки. По ощущениям жить мне осталось пару секунд. Но в самый последний момент та самая воспитательница выходит из помещения группы, и казнь откладывается.
Нам обоим читают лекцию о детской психологии. Мастерски заговаривают зубы. А затем уводят обалдевшего папашу на дополнительную беседу в кабинет директора.
Пользуясь случаем, я не торможу. Попрощавшись с чудесной, сердобольной нянечкой, забираю сына из группы. Быстро переодеваю в уличную одежду. И на первом же трамвае везу домой.
Благодаря спешке добираемся до съемной двушки на пятнадцать минут быстрее, чем обычно. Идеальная разница, чтобы спокойно приготовить ужин, покормить Пашу и настроиться на долгую ночную смену.
На радостях я даже умудряюсь вычеркнуть из головы тревожные мысли о наглом папаше. Но внезапный звонок нянечки спускает с небес на землю.
Сбиваясь и прерываясь, Валентина Петровна рассказывает, как закончился сегодняшний разбор полетов. Вздыхает о судьбе маленькой девочки, которая тяжело переживает развод родителей. А в самом конце, словно случайно, сообщает, где работает злобный папаша, и чем по роду службы занимается.
Последняя новость прибивает похлеще пыльного мешка.
— Вы уверены, что он из органов? — спрашиваю я севшим голосом.
— Из самых настоящих! — будто существуют какие-то ненастоящие, подтверждает Валентина Петровна. — То ли майор в УГРО, то ли майор в каком-то другом отделе. В общем, разыскивает опасных преступников и сажает их за решетку.
— Спасибо.
За решетку меня отправлять не за что. Статью о краже собственного ребенка из семейного «гнездышка» пока не придумали. Но панике все равно. Она обхватывает горло тугой удавкой и морозным холодом спускается по спине.
А что если он начнет пробивать нас по базам?
Что если станет задавать вопросы родственникам, соседям или мужу?..
От догадок голова идет кругом, а сердце срывается на аритмию.
Чтобы не чокнуться, остаток вечера я, как могу, отвлекаюсь от тревожных мыслей. Помогаю Паше принять душ. Целую своего сладкого мальчика в обе щеки. И, встретив с дневной смены соседку, с которой вместе снимаем квартиру, бегу на работу.
— Алена, почему опаздываешь? — шипит старший администратор ночного клуба. — Если работа больше не нужна, так и скажи. У меня тут очередь из желающих в официантки.
— Извините, Николай Петрович, я больше не буду.
На часы смотреть бесполезно. Нет никакого опоздания. Все это обычный прием Скворцова — повод ввалиться в женскую раздевалку и, унижая, поглазеть на переодевающийся персонал.
— Смотри мне! Ты единственная здесь, от кого я даже документы не потребовал. Подведешь… — Потная мужская рука со шлепком опускается на мой зад. — Выгоню! — довольно улыбается Скворцов и, наконец, уходит.
С его уходом я медленно выдыхаю. Босс вроде бы сегодня на месте, так что больше приставаний не будет. Нужно лишь надеть дурацкое короткое платье, ажурный, как у школьницы, фартук и отработать… восемь часов, до самого утра.