В любом случае документы нужно было собрать, ведь неизвестно, найдется ли для меня донор в России. В Израиле банк костного мозга гораздо шире, и есть доступ во все европейские базы. Брат тоже очень активно подключился, готовый помочь с установлением факта родства с еврейскими предками, так как сам не так давно собирал документы на гражданство.
У нас с мужем было абсолютно одинаковое чувство, что все получится, только мы оба не понимали, каким образом. Мы просто методично делали все от нас зависящее, и сам процесс немного успокаивал.
Настал день консультации в московском НИИ. Ехали туда с надеждой, что появится хоть какое-то понимание того, что делать дальше. Быстро оформившись в регистратуре, поднялись к кабинету, в котором должна была проходить консультация. Пришли раньше назначенного времени, поэтому присели в холле. Оглядевшись, я поняла, что все вокруг наполнено непередаваемой тоской. Вроде уже привыкла к обритым наголо людям и к больничной атмосфере в целом, но здесь было что-то еще, практически у всех было состояние какой-то обреченности. Я, конечно, за полгода пребывания в больнице видела разных пациентов, бывали и те, кто не мог смириться с диагнозом, но в этом месте была высокая концентрация человеческого горя. Очень много молодых, грустных и уставших девчонок и парней, так захотелось их поддержать, что даже забыла о своих проблемах.
Когда подошло время нашего приема, оказалось, что врача нет на месте. Даже через полчаса так никто и не пришел, очень было странно пойти на платный прием и сидеть ждать. Мало того, никто не сообщил, что врач задерживается или может вообще не прийти. Когда прошел час от назначенного времени, мы уже думали уходить, но тут к двери кабинета подошла совершенно невозмутимая врач, молча зашла внутрь, и через две минуты я услышала свою фамилию. Никаких извинений в связи с опозданием не последовало, но не это было сейчас главным.
Врач прочитала мою последнюю выписку, отложила ее в сторону и посмотрела на меня изучающим взглядом.
‒ Вы уже делали типирование?
‒ В Питер отправила пробирки, анализ пока не готов.
‒ В любом случае мы принимаем только типирование, сделанное у нас, и стоит оно достаточно дорого. У вас уже есть какое-то представление о процедуре трансплантации?
‒ Да, я изучила эту тему.
‒ Это хорошо. Хочу вас сразу предупредить, что к нам едут пациенты со всей России, соответственно, очередь огромная, и раньше, чем через полгода она до вас не дойдет. Конечно, решение об очередности принимает комиссия с учетом особенностей каждого конкретного случая, но все это очень сложно…
‒‒ Доктор, объясните мне, что нужно делать? Вы все ходите вокруг да около! Как мне действовать дальше?
Врач немного смутилась и в какой-то растерянности попросила следовать за ней. Мы шли по мрачным коридорам гемцентра, встречали все больше измученных и убитых горем людей. Наткнувшись по дороге на открытую дверь, я зачем-то в нее заглянула. Увиденное вызвало во мне отторжение. Это была ужасная процедурная комната с жуткими креслами для химиотерапии. Такие я видела в фильмах, и герои, которым довелось на них оказаться, по закону жанра обычно умирали, не дожив до финала. Меня просто затрясло, когда рассмотрела все подробно. Взгляд пациентов выстреливал в самое сердце, казалось, их уже ничем не спасти. Видеть это совсем не хотелось, но и отвести взор было очень сложно, так как картина завораживала своим безобразием.
Когда я пришла в себя, поняла, что врач заглянула в кабинет по соседству и позвала меня идти за ней.
В кабинете меня встретила женщина, которая представилась заведующей отделением. Врач передала ей в руки мои документы и вкратце описала ситуацию.
Заведующая посмотрела на меня и спросила, понимаю ли я, через что мне предстоит пройти. Ее вопрос сразу навел на мысль, что, видимо, не понимаю. Следом она очень обстоятельно начала рассказывать, сколько денег мне может понадобиться в процессе лечения: расходы на донора (особенно велики, если он из другого региона), дорогостоящие препараты. Сама процедура по квоте бесплатно, но квоту еще нужно получить, а еще нужно задуматься о сиделке, которая будет выхаживать после операции. Рассказала, что обычно все это делается через фонды, но искать их придется самим. Добавила перчинки, рассказав о тех осложнениях, которые бывают после пересадки, и завершила вишенкой на торте про огромную очередь, напомнив, что у меня просто нет на нее времени. Все это звучало как-то странно, было похоже, что меня просто отговаривают от трансплантации, как будто у меня был выбор.