— Лохушка! — она ударяет себя по лбу, отчего там появляется бурая отметина. — Надо в баню бежать!
«Московке» — без разницы: избавиться бы скорее от мокрой одежды!
Банька с готовностью принимает их в объятия. Первым делом бедолаги соскабливают с себя глину. Омывшись из чана-осталось от недавней стирки — натягивают сохнувшие в предбаннике халаты.
— Спасибо! — улыбается Алька, присаживаясь у печки-каменки. — Теперь я снова человек.
— А что ты на берегу делала?
— Гуляла…
— Одна?
— Я следила за… одной парочкой.
И девушка выкладывает всё, что с ней приключилось.
— Значит, тебе нравится Эрик…
— Я люблю его!
— Иностранец. Завидный жених.
— А какое это имеет значение?
— А то, что любая девка взасос мечтает о богатом муже!
— Но я тоже не на обочине себя нашла! — Алька повторяет Эллино выражение. И в нём звучит вызов. Лариса переводит стрелку:
— Знаешь, какая мне жуть привиделась… Там, на обрыве… Таракан! С кошку…
— Живой?
— Ну не дохлый же!
— Неудивительно. Здесь аура такая…
— Дело не в ней.
— А в чём?
— В контузии.
Альке требуется пауза, чтобы осмыслить услышанное. Лариса поясняет:
— Я, девонька, жизнью контуженная.
Альку знобит.
— Пойдём ко мне! — предлагает Лариса.
Воздух снаружи как будто застыл. Не шелохнутся и металлические махавки — флюгера на Анфисиной крыше — забава покойного Марка. Босые Алькины ноги пощипывает.
— Далеко ещё?
— Рядышком!
Лариса отпирает щеколду. Полуночницы пробираются в избу, где выводит носотрубные рулады Маринка-Хэппи.
— Давай в зал!
Поименованное на городской манер помещение представляет собой комнату в три окна. Посередине — круглый стол с плюшевой скатертью, чей цвет за долгую службу стал из лазоревого лиловым. Усадив гостью на старенькую оттоманку, Лариска уходит, а возвращается с носками.
— На-ка! Согрей ноги. А то застудишься. С Севером шутки плохи.
Алька натягивает носки:
— Тёплые…
— Баба Анфиса вязала… Из шерсти козы Марты. Вредню-ю-ющая!
— Ого, «Лунная ночь на Днепре!» — кивает гостья на репродукцию над старенькой оттоманкой.
— Подарок…
… Пока готовится чай, девушка решает порасспрашивать о могиле в лесу. Но тут на пороге появляется фигура в белой хламиде с вздыбленными волосами.
— Доця, а мы вот тут цаёвничаем!
— Я тоже хочу.
Никогда ещё горячий чай не доставлял Альке такое наслаждение, но, как говорят в Таракановке, в гостях хорошо есть и пить, а спать-дома.
— Мне пора.
— И то правда! — соглашается Лариса. — Соломка небойсь уж все жданки проела тебя ожидаючи!
— Гуд найт! — Статический заряд Маринкиных кудрей уменьшился, и голова уже не выглядит устрашающе.
Гостья бросает прощальный взгляд на куиндживский Днепр. Почему-то здесь он производит на неё большее впечатление, чем в Третьяковке.
Над рекой — алая кромка зари. Её приветствует птичий хор.
Шпингалеты в горенке предусмотрительно открыты. Перевалившись через подоконник, квартирантка крадется к своему ложу — натянутая металлическая сетка принимает её округлившийся задок с недовольным скрежетом. Алька сидит, уставившись перед собой, но боковое зрение сигналит: в горнице кто-то есть. Девушка оглядывается, потом опускается на коленки.
Под стулом этакой кошачьей Венерой возлежит Мурёнка. Но не одна. Рядом устроились… Один, два, три… Пять! Мамаша мечет настороженный взгляд.
Алька оглядывает присосавшиеся к Мурёнкиному животу комочки. Один такого же цвета, как диванчик в её московской спальне.
— Беж! — восхищённо шепчет девушка. — Назовём тебя Беж. Нет, лучше Бежар.
…Вернувшись в кровать, она вытягивает гудящие ноги. Даже нет сил снять носки из шерсти вредной козы Марты.
«Счастье — это страдание, которое устало». Так говорила мама. И той ночью Аля с ней соглашается.
И В ТЁМНОЙ МОГИЛКЕ — КАК В ТЁПЛОЙ КРОВАТКЕ…
На следующее утро Беспоповцевы снова не дождались жиличку к завтраку. И к обеду тоже. Когда часовая стрелка старинных ходиков достигла цифры «2», Светлана-Соломия постучала в её дверь.
— Да-а-а! — сонно ответили изнутри.
— Аля, если ты намерена и впредь являться так поздно… — Светлана-Сломия остановилась на пороге:-Горница! Здесь нельзя! — хозяйский голос стал тихим, что предвещало последующий вопль.