— …и над поместьем ярла на неделю зарядили ливни…
— …он и его сборщики податей тонули на дороге в грязи…
— …а у нас было сухо…
— …и мы успели собрать весь ячмень до колоска…
— …а помнишь, однажды после дождика летним вечером на рощу опустилась стая саранчи…
— …утром они могли перелететь на наши поля…
— …и тогда погиб бы труд всего лета…
— …а мы пошли бы по миру…
— …но мы молились тебе, и принесли в жертву петуха…
— …а ночью молния ударила в сухостоину в роще…
— …и вся роща сгорела…
— …и саранча с ней…
— …а помнишь…
— …а помнишь…
— …а однажды…
— …а когда-то…
Один за другим и все вместе, то дополняя, то перебивая друг друга, тени шептали, говорили, кричали о том, что произошло десять, сто, триста, пятьсот лет назад, и голова строптивого бога поднималась всё выше и выше, а глаза начинали подозрительно блестеть.
— Они узнают его?..
— Они говорят?..
— А разве они могут?..
— А как же река Забвения?..
Изумлению злосчастных искателей Граупнера, позабывших под бесконечное перечисление дел сурового громовержца свою беду, не было предела.
Но больше всех поражен — причем, в самое сердце — был Олаф.
Его идеал, его идол, его божество, бесстрашный рубака, бесшабашный задира и бестрепетный храбрец, оказался тайным покровителем каких-то земляных червей, позорящих имя настоящего отряга?!..
— Мьёлнир?.. Это правда?.. Они и вправду?.. Ты взаправду?.. — только и смог потеряно, жалко выговаривать он, не в силах даже начать формулировать страшное обвинение дважды поверженному у него на глазах кумиру.
— Да, — гордо распрямился и кивнул сын Рагнарока.
— Мьёлнир… Но это же… они же… они же простые крестьяне!!!..
— А ты — простой дурак!!! — неожиданно рявкнул бог, и сын конунга отшатнулся, споткнулся и хлопнулся задом на обломок кирпича.
Лукоморцы и маг с трудом оторвали глаза от подошедших почти вплотную, но не касающихся зловеще поблескивающих черных прутьев призраков, окинули взглядом ставший им тюрьмой мертвый город, и ахнули.
Со всех сторон, насколько хватало глаз, к месту их заключения устремлялись безучастные ранее обитатели Хела.
— Их тысячи… сотни тысяч… — с благоговением прошептала Серафима. — Или даже миллион…
А голоса из-за решетки тем временем становились все громче и громче, бестелесная масса увеличивалась, росла, напирала…
— Не приближайтесь к решеткам! — вскочил, оборвав было робко умолкших призраков, бог, но через секунду шорох потусторонних голосов, то усиливавшийся, то затихающий, как шум набегающей на берег волны, всколыхнулся.
— …не волнуйся, Мьёлнир…
— …это всего лишь пустота…
— …как пуста комната…
— …или кувшин…
— …или голова…
— …а пустоту в горшке ли…
— …в комнате ли…
— …и даже в голове…
— …всегда можно заполнить…
— Но как?!..
— …просто…
— …просто…
— …просто…
— …просто…
Колышущаяся стена призрачных тел вдруг дрогнула, подалась вперед, и, один за другим, тени давно забытых земледельцев, тех, кого надменные работники меча и топора считали немногим выше кротов и жужелиц, с кроткими улыбками на усталых лицах объяли злобно поблескивающие им навстречу осколки вечной пустоты.
— Нет!!! Не делайте этого!!! Не надо!!! Не надо!!! Прошу!!!..
— …Мьёлнир…
— …пустяки…
— …ты помог нам…
— …а теперь мы можем помочь тебе…
— …это — наша благодарность…
— …наше спасибо…
— …ведь больше мы ничего не можем для тебя сделать…
— …а ты живи…
— …помогай нашим детям…
— …и внукам…
— …и правнукам…
— …им ведь так нужен дождь в засуху…
— …и снег в морозы…
— …и кто-то, кто смотрит на тебя сверху…
— …и кому не всё равно, сожрет ли твои посевы саранча…
— …прощай, Мьёлнир…
— …прощай…
— …прощай…
— …прощай…
Словно объятый безумием, как раненый лев, Мьёлнир рычал и метался вдоль прутьев клетки, будто желая одной силой воли и мысли разорвать их, схватить тех, ради которых он жил, остановить, уберечь, спасти, но, каждый раз, когда руки его приближались к зловеще сияющим мраком и смертью решеткам, что-то останавливало его, и он, отпрянув, кидался к противоположной стенке, и всё начиналось сначала.
Тихо шелестя слова благодарности и прощания, безымянные тени безвестных людей десятками, сотнями и тысячами безмятежно уходили в сочную тьму, словно в открытые двери, исчезая, улетучиваясь, растворяясь там навсегда, и злобно щерящаяся ядовитым блеском пустота медленно тускнела, меркла и бледнела…