— Что?!.. У-у-у-у, дурак!.. Сколько раз тебе говорить — не картёж, а кортэж!
— Да хучь кортешь, хучь картёж — а всё одно ить едут!
— Принцессу везут, принцессу!!!
— Рты позакрывали!!! Бери больше, тащи, тащи бегом — за что тебе только деньги платят, моржу толстомордому!.. И дорогу, дорогу картёжу… тьфу, рак тебя за ногу, кортэжу освобождайте!!! Фраган, не спи!
— Ач-чистить подъезды!!! Позакрывать рты!!! Бери больше, кидай дальше!!! Дорогу королевскому картоэжу!!!..
Суета и суматоха в порту Гвентстона, подобно волне-убийце, взметнулась неистово, захлестнула без разбору правых и виноватых, достигла своего разрушительного апогея и схлынула, оставляя после себя перевернутые бочонки, ящики, корзины и растерянно хватающих пропитанный солью и гниющей рыбой воздух докеров и моряков, шарахнувшихся в разные стороны от причала борта номер один.
Из-за приземистых деревянных складов, опоясывающих холм, на котором вольготно расположилась славная столица Гвента, лихо выскочило с десяток свирепого вида бородатых воинов на разномастных скакунах, а за ними, дребезжа по выщербленной разбитой мостовой, влекомая четверкой белых лошадей, выкатилась покрытая золотым лаком карета класса "лимузин".
Яростно рыкнув на замешкавшихся поблизости от трапа работников, воины закончили начатое капитаном Гильдасом и его верным боцманом дело, спешились у трапа и застыли в почтительном ожидании.
Парой секунд позже, едва не переехав почтительно выскочившего навстречу капитана, экипаж мягко затормозил рядом со своим зверовидным почетным эскортом.
Кучер быстро намотал поводья на ручной тормоз, резво соскочил с козел и метнулся открывать пассажирам дверь.
Первым по откинутой лесенке спустился высокий суровый костистый старик с таким же высоким и узловатым, как он сам, посохом, с жидкой, элегантно спутанной рукой тупейных дел мастера белой бородой до скрытых коричневым холщовым балахоном колен, и в широкополой фетровой шляпе, украшенной ветками омелы.
— Архидруид, архидруид!.. — прокатился благоговейный шепоток по толпе зевак.
— Огрин!..
— Мастер Огрин!..
— Неужто он нас покинет?..
— А кто будет предсказывать восходы?..
— И закаты?..
— И говорить, когда в каменном круге и в какую арку каким прищуренным глазом будет видно солнце?
— Его и так видно, между нами, моряками, во все арки, если оно вообще на небе есть, и всеми глазами сразу…
— Но без него его видно просто так, а с ним — по науке! А на это недели вычислений, поди, уходят!
— Прямо таки недели?!
— Ага!
— А откуда ты знаешь?
— Друиды сами так говорят!
— А еще они гороскопы составляют! Я, например — дуб!
— Оно и видно…
Не подавая виду, что слуха его коснулось что-то еще, кроме плеска прибоя и визга чаек, архидруид хмуро, но с достоинством отступил в сторону, давая выйти следующему пассажиру.
Им оказался приземистый толстый гладко выбритый желтоволосый мужчина лет сорока-сорока пяти, одетый в серую шелковую тунику, украшенную на груди и плечах тонкими серебряными кольцами, сплетенными в подобие кольчуги. В руке его была стиснута позолоченная арфа. Подмышкой зажат тамбурин. Из-за голенища сапога угрожающе торчала флейта. На толстом ремне за спиной, на котором солдаты носят мечи, в колчане цвета хаки покоился тяжелый саксофон.
На пухлой надменной физиономии человека-оркестра застыло кислое, глубоко неодобрительное выражение, относящееся то ли к текущей ситуации в частности, то ли ко всему Белому Свету вообще.
Вокруг него витали сногсшибательные сивушные пары вчерашнего прощального пира.
— Кириан, глядите!..
— Неужто сам придворный бард поплывет к уладам с прынцессой?!
— Он будет им там играть и петь свои баллады!
— Так им и надо, крапивному семени.
Вслед за бардом, кипя и покрываясь багровыми пятнами от возмущения нахальством похмельного песнопевца, посмевшего выскочить из кареты задолго до своей протоколом определенной очереди, на мостовую грузно вышагнул не менее похмельный эрл Ривал — двоюродный дядя принцессы по матери.
Памятуя эрлов крутой нрав и видя его настроение, а, вернее, полное отсутствие оного, легкомысленным комментариям, щедро отпускаемым по адресу каждого нового прибывшего, народ предпочел немного побезмолвствовать и подождать следующего пассажира королевского экипажа.
Это была принцесса.
Из полумрака роскошно-пыльных каретных внутренностей показалась и осторожно ступила на перекладинку откидной лесенки крошечная ножка в синей атласной туфельке. Потом протянулась белая, как молоко, ручка, полуприкрытая свисающим едва не до земли рукавом из голубого пенного кружева, медленно, как во сне, опустилась на торопливо протянутую дядюшкой загорелую и загрубелую ручищу, и замерла.