Маг мгновенно распахнул веер и попытался зарыться в него лицом.
— А… это у вас не чума, часом? — малодушно попятился он и укрылся за спиной такого же огромного и угрюмого, как и хозяин, солдата гарнизона.
Громила смешно подергал носом и чихнул.
— Л-лекари говорят… что нет, — не особенно убедительно проговорил первый рыцарь.
— И это радует… — загробным голосом пробормотал маг, приподнялся на цыпочки, и из-за крутого плеча стражника попробовал разглядеть лежащего на кровать человека, не выставляя при этом на его обзор и дыхание моровой язвы себя.
Хотя, если признать по чести, разглядывать особенно было нечего: лицо, руки и даже шею страдальца покрывали обильно запачканные всеми цветами бурого бинты.
— Это… кровь?.. — нервно дернул подбородком в сторону неподвижно лежащего человека волшебник.
— Телесные жидкости, говорит знахарь. А, может, еще что… — брезгливо поморщился герцог. — Я в таких тонкостях не силен.
— Какая гадость… Бедный папочка, я хотела сказать! — спохватился Агафон.
— Ну, что? Ты удовлетворена? — сурово вопросил Морхольт, чихнул в рукав и крепко взял суженую за плечо. — Пойдем.
— Да! — радостно воскликнул волшебник, но пред внутренним взором его тут же предстала ехидная физиономия Серафимы, справедливо вопрошающей: "И ты даже не попытался прорваться? А ты уверен, что это был не труп? И не кукла?"
Какое это, оказывается, опасное занятие — быть принцессой…
— Нет.
— Что?.. — не понял герцог.
— Да нет, я говорю, — протискивая слова сквозь готовый вырваться стон ужаса, мужественно и почти обреченно повторил чародей. — Не удовлетворены мои дочерние инстинкты. Не отзывается душа песней.
— К нему я тебя не пущу! — стальная хватка сжала хрупкое волшебничье плечо и заставила ойкнуть.
— А я и не рвусь! — так искренне выпалил Агафон, что Морхольт тут же поверил и захват ослабил.
Но не отпустил.
— Я просто хотела… полюбопытствовать… — промямлил маг, экстренно стараясь отыскать безопасный курс между разящим сарказмом Серафимы и разящим дыханием неопознанной инфекции1. — Папенька… в сознании?.. С ним… можно поговорить?
------------
1 — И с каждой секундой склоняясь к инфекции как к более безопасному явлению.
-----------
— Нет, — отрезал Руадан. — Он не приходит в память с того момента, как упал в обморок в своей камере. Знахарь говорит, что скорее, чем через пять дней…
Больной чихнул и выругался.
Морхольт выругался и чихнул.
Но этого уже никто не слышал, потому что просиявший как солнышко в полночь чародей, не теряя времени даром, приложил к физиономии скомканный подол верхней юбки, повис на руке солдата и заполошно заголосил:
— Свершилось чудо!!! Папочка, папочка, ты меня слышишь?! Это я, твоя дочечка Эссельте!!! Пока плыли сюда, мы чуть не потерпели кораблекрушение, и я охрипла от крика и простыла так, что развился катарсис верхних дыхательных путей, но ты за меня не беспокойся!!! Мне уже лучше!!! Но самое главное, что ты завтра будешь на свободе, папенька!!! Ты меня понял? Завтра! И даже скорее, чем ты думаешь!!! Потерпи еще денек, и скоро ты будешь волен мчаться куда угодно!!! Понимаешь?
Рука с единственным неприкрытым пальцем — указательным, с огромным бордовым фамильным рубином в стальной оправе, как его и описывал Ривал — шевельнулась еле, и с одра болезни донесся слабый хрип.
— Я… кажется… слышал… голоса?.. Или это пение сиххё, что пришли по мою душу?.. Прочь, окаянные… прочь… я не умру, пока не дождусь своей дочери…
— Твоя дочь — я! И я прилетела… то есть, приплыла к тебе… на крыльях любви… чтобы вызволить тебя из этой дыры!
— Ах, где же она… моя милая… э-э-э-э… Эзельта?..
Агафон возмутился.
— Слушай, батя, ты что — глухой? Во-первых, не Эзельта, а Эссельте. Это даже я запомнила. Во-вторых, это я и есть. А, в третьих, я принесла тебе добрую весть о том, что уже завтра ты будешь резвиться на свободе, потому что я приехала сюда… только ради тебя. Понял?
— Кто… здесь?..
Волшебник раздосадовано крякнул.
— Вы мне не говорили, что эта ваша зараза дает осложнение на уши, ваша светлость.
Морхольт покривил презрительно губы.
— Зато я говорил, что он не в себе. Он бредит.
— Бредит он… — пробурчал чародей. — Ты ради него на такие жертвы идешь, а он, видите ли вы, бредит…
И тут же снова приподнялся на цыпочки, оперся на преграждающую ему дорогу пику, и завопил:
— Папенька, папусик, папандопуло! Ты меня слышишь?!..
— Тихо… — одышливо пропыхтел больной.
— Ничего себе — тихо! Я ору, как оглашенная!!!