— В Аэриу начиналось всё точно так же! — зло выкрикнул Корк, стискивая грязными от гари и сажи пальцами обмотанную кожей рукоять медного меча. — Один человек, два, четыре — какая разница, думали наши предки!
— Четыре человека страшнее для вас, чем тысячи гайнов? — язвительно прищурилась принцесса, ручки уперты в бока, растрепавшиеся золотые кудри рассыпаны по лицу.
— Причем тут… — задохнулся от злости хромой.
Старик поморщился, неохотно признавая поражение:
— Успокойся, Корк. Люди правы. К чему ловить блох, если над тобой занес ногу гиперпотам… Иди, займись своим делом, как все. И ты, Боанн, ступай.
— Не уходи от ответа, Аед! — рассерженно отодвинула хромого и людей и снова предстала перед стариком женщина. — Ты приказал убить раненых!
Старейшина набычился, стиснул зубы, выдохнул и коротко кивнул.
Играть в непонимание времени больше не было.
— Они не выживут. Раны у всех серьезные. Ожоги, потеря крови, переломы, или всё вместе… — сурово заговорил он, на этот раз не пряча взгляд, но глядя с состраданием рассвирепевшей женщине прямо в глаза. — Если бы была жива Аойфа или ее ученица, разговор был бы другой, но они все ушли в Светлые Земли… Конечно, мы можем положить раненых на возы, но тогда нам придется плестись еле-еле, чтобы дорога не убила их сразу же. А это всё равно, что остаться здесь, Боанн. Гайны нас настигнут. Ты же слышала, что сказали разведчики — они бегут сюда, огромной толпой, у нас нет шансов выстоять.
— Мы дадим им бой!
— Чем, Боанн? Запас стрел сгорел вместе с деревней.
— Гайново седалище… Тогда я останусь здесь с ними, старик! — выплюнула с лицо Аеду как проклятье сиххё и, развернувшись, яростно зашагала прочь.
— Постойте, погодите! Боанн!
— Что?..
Недоуменно хмурясь, сиххё оглянулась.
Высокий темноволосый человек — недавний пленник — торопливо и бесцеремонно сорвал с плеча Корка большой кожаный мешок и вприпрыжку побежал к ней.
— Я лекарь, Боанн. Пойдем скорей. У меня есть с собой готовые зелья и компрессы для ран и ожогов, — скороговоркой тараторил он на ходу, то и дело умеривая шаг, чтобы заплетающаяся в длинном подоле женщина поспевала указывать дорогу. — Правда, я не знаю, помогут ли они вам, сиххё… но я могу и шины накладывать, и кости вправлять!
— Ты? — Боанн остановилась, словно налетела на невидимую стену, и недоуменно уставилась на Друстана. — Ты, человек, будешь вправлять кости сиххё?
— Если это не запрещают ваши верования — то да, — раздраженно мотнул головой гвентянин. — А также накладывать зелья, перевязывать раны и помогать носить на возы. Ну, так мы идем, или нет?
Сиххё ошалело моргнула и недоверчиво тряхнула спутанными серебристыми кудрями, украшенными медными заколками и костяными гребнями.
— Гайново седалище… — только и смогла произнести она. — Второй чокнутый человек за полчаса… На вас там зараза какая напала, что ли? Или ты тоже не из… Гвента?
Друстан кинул косой взгляд на Ивана, заглядывающего в зубы дареному единорогу под обожающим взором Эссельте — принятого в разведчики, очевидно — закусил до боли губу и порывисто зашагал вперед.
— Из Гвента, — хмуро буркнул он.
— Эй, погоди, ты куда так нарезал?! Меня-то подожди!.. — вприскочку помчалась за ним Боанн. — Туда, парень, сворачивай, сворачивай, за тем домом налево!
Сборы — хоть собирать было особенно и нечего — были закончены не так скоро, как Аеду того хотелось бы. Он не кричал, не понукал, не торопил никого, но по пасмурному взгляду его серебристых глаз и по беспрестанно пляшущим по дуге стиснутого в кулаке лука пальцам было понятно, что дай ему волю — и весь клан бежал бы уже по долинам и по взгорьям во весь дух, обгоняя единорогов.
Когда последний раненый — девочка лет семи с замотанной рваными на полосы полотенцами головой — была перенесена на последний свободный воз, Корк вскочил на его край и тихо свистнул впряженному единорогу. Седой зверь с умной и терпеливой мордой тряхнул гривой, заржал, и медленно набирая скорость, потрусил вперед. Со всеобщим выдохом облегчения по накатанной в ковыле и пыли дороге тронулась и вся колонна беженцев — еще четыре воза, груженые клетками, набитыми домашней птицей, рогожными мешками с крупой, корзинами с вырванными из жадных челюстей огня овощами, ранеными и стариками (и тех и других набралось по семь душ), и полтора десятка единорогов, несущих зачастую по два сиххё, не считая умчавшихся в степь разведчиков.
Эссельте, Друстан и Огрин примостились боком на последней телеге, рядом с тремя неподвижными женщинами, бережно уложенными поверх набитых травой мешков и укрытых обгорелыми вышитыми покрывалами, похожими на гвентянские льняные.