— Но то ведь — енот, а это… это… — Эссельте смолкла, не находя более ни нужных слов, ни аргументов.
То, что енот был ближе к людям, чем сиххё, сказать не могла даже она, воспитанная на застарелом страхе и вражде к этому загадочному среброволосому племени.
— Ни одно живое существо не должно получить отказ в помощи, если оно в ней нуждается, ваше высочество, — закончил мысль Друстан и снова принялся за перетирание основы будущей мази.
— Ты так думаешь? — брюзгливо вопросил друид, молчаливым волком взиравший до сих пор на темноволосого юношу.
— Я в это верю, — коротко ответил знахарь и снова смолк, погрузившись, похоже, не столько в работу, сколько в свои туманные невеселые мысли.
Огрин тоже насупился, надулся, засунул руки в рукава балахона, изукрашенного мистическими символами единения с природой, и сделал вид, что уснул.
И поэтому принцессе ничего не оставалось делать, как тихо сидеть, глядеть в проплывающую мимо по неровной синусоиде степь и холмы, и гадать, обдумывать и грезить…
— Какая унылая, мрачная страна… — не в силах молчать более двадцати минут, проговорила, наконец, она, когда очередная ее попытка обнаружить среди нависших облаков всех оттенков серого хотя бы намек на солнце, увенчалась полным и безоговорочным провалом. — Весной, и такая хмурь…
Друстан поднял голову, устремил угрюмый взгляд на укутанный тучами небосвод, усмехнулся криво, и словно во сне проговорил, медленно и печально:
— Под эти сумрачные своды
До века не проникнет свет!
Здесь нет покоя, нет свободы
И, может быть, надежды нет…
Принцесса встрепенулась.
— О, как забыть бы — что такое
Бессмысленное зло и месть!
Где нет свободы и покоя —
Там, может быть, надежда есть!
— Ваше высо…
Телега подпрыгнула на ухабе, и знахарь прикусил язык.
— Ты тоже знаешь этот стих, лекарь Друстан? — не отрывая взгляда от проплывающего мимо печального ландшафта, меланхолично проговорила Эссельте. — Как жаль, что я не помню, кто его написал… Наверное, это что-нибудь гвентянское народное… Народная поэзия — она бывает так мудра и прозорлива, так точна и завораживающа, что… что… что кажется, что это ты сам написал такие строки…
— Да, ваше высочество, — закусив теперь еще и губу, покорно согласился Друстан. — Народная лирика такая.
Хоть внутри него всё кипело, и иные слова рвались с уст, самым глупым, что можно было сделать в этом положении, чувствовал он инстинктивно — это пытаться напомнить принцессе, кто именно из гвентянского народа сочинил эти строки.
И для кого.
На свой так и оставшийся невысказанным вопрос относительно цели их путешествия Эссельте получила ответ только через несколько часов.
Между буро-зелеными холмами, покрытыми серым в бесформенных комках туч небом, в той стороне, куда они направлялись, заклубилась пыль под копытами невидимого в ней единорога, и через несколько минут одинокий патрульный поравнялся со спешащим в неизвестном направлении караваном.
— Старейшина Аед! — взволнованно, но точно отрапортовал сиххё лет двадцати, — Амергин прислал меня сказать, что на горизонте виден дым! Предположительно там, где находится Полевое!
— Гайново седалище… — побледнел старик и непроизвольно потянулся в колчан за луком.
— Может, они просто выжигают старую стерню? — ничуть не веря в собственные слова, просто для того, чтобы что-то сказать, растерянно произнесла Сионаш.
Гонец болезненно поморщился.
— Не знаю… Амергин и человек Иван поскакали туда, а меня послали предупредить вас.
— Предупредил, — сумрачно кивнул Аед, и тут же выкрикнул вознице головной телеги: — Эй, Миах, стой! Всем стоять!
Не прошло и нескольких секунд, как все не одурманенные настоем Друстана сиххё собрались вокруг воза старейшины.
— Что?..
— Что случилось?..
— Что случилось, Аед?..
— Почему остановились?..
— Гайны?..
— Тихо, — коротко скомандовал старик, и возбужденный гомон голосов моментально смолк. — Патруль заметил дым там, где стоит Полевое.
Простое молчание незаметно и быстро трансформировалось в жуткую тишину.