— Я хотел с тобой поговорить, — говорит спокойно, но в его тоне нет просительных нот, он умеет приказывать ровным тихим тоном.
— О чем? Это не может подождать до завтра? — пряча руки в карманы. На улице мороз, который кусает открытые участки тела.
— Я несколько дней откладывал наш разговор, — сообщает Караев. Тут против воли заинтересуешься. Я настолько погрузилась в работу на конюшне, что перестала замечать происходящее вокруг. О родных вспоминала только перед сном, когда накатывало чувство жалости к себе.
— Хорошо. А дома поговорить нельзя? — поднимая повыше воротник куртки, прячу в нем лицо.
— Можно, но я хочу немного пройтись, если ты не возражаешь, — указывая рукой направление, пропускает меня вперед. Вообще-то, очень даже возражаю, но кто меня станет слушать?
Вдыхая морозный воздух, Ислам поднимает голову к темному звездному небу. Складывается впечатление, что он собирается с мыслями, будто не знает, с чего начать. Караев — и не знает, что хочет сказать? Вряд ли, тут что-то другое.
Мысленно готовлюсь к неприятным новостям. Первая мысль, что кто-то умер, обычно в таких случаях затягивают разговор.
— С дедушкой все в порядке? — не выдержав напряжения.
— Что с ним станется? — кривит губы в ухмылке Караев. — Он еще долго будет цепляться за жизнь, — с презрением, которое сквозит в каждой произнесенной букве.
— Тогда о чем ты хотел со мной поговорить? — поторапливаю.
— Ты ведь никогда не жила одна, — не спрашивает, он просто озвучивает известный факт, поэтому я не вижу смысла комментировать его слова. — Но теперь придется.
— Что? — не совсем понимаю, о чем он говорит. Останавливаюсь, Ислам тоже останавливается, переводит взгляд на меня.
— Ты ведь хотела самостоятельной жизни? — вот теперь он меня спрашивает, я киваю, но скорее по инерции, чем осознанно. Я не знаю, что такое самостоятельная жизнь. Вряд ли я к ней готова. За меня все решала семья, я ничего не умею делать… — Я предоставлю тебе возможность пожить одной.
— Одной... — повторяю за Исламом. Мой голос звучит испуганно. Когда я бежала из дома, не думала о трудностях, которые будут меня поджидать, я хотела спастись от уготованной мне участи. А теперь мне стало страшно. Дом Караева не стал моим домом, но здесь я чувствовала себя в безопасности, а главное — здесь были лошади…
Сердце сжимается от боли, ведь мне придется с ними расстаться. Я к людям так не была привязана, как к ним.
— Я снял тебе квартиру в центре города, — сообщает Караев, не отводя от меня пристального взгляда, но при этом он вряд ли замечает, что только что разбил мне сердце.
— Хорошо, — заторможенно. Я не понимаю, что произошло, почему меня отселяют. Не то чтобы я против, я просто не пойму, как реагировать. Эта новость как ушат холодной воды на голову. — Я что-то сделала? — уточняю, чтобы хоть немного разобраться в происходящем.
— Ты ничего не сделала. Я думал, ты мечтаешь отсюда сбежать, — отвлекается на охранника, который подходит сзади. Кивком головы просит того уйти. — Заводи себе друзей, можешь пойти учиться или выйти на работу, делай все, что тебе хочется, — заманчивые перспективы озвучены таким тоном, что у меня бежит мороз по коже.
— А мои братья? — не сдержав ухмылки. Если они узнают, что я живу одна и делаю то, что мне всю жизнь было запрещено, страшно представить, что они со мной сделают.
— Пока ты принадлежишь мне, они не посмеют тебя тронуть, но не забывай о приличиях, — жестко и сурово. Ислам не понимает, что все дело в слове «пока».
— Когда я должна уехать? — стараюсь говорить ровно, но голос дрожит.
— Я не выгоняю тебя, — подходит чуть ближе и берет за плечи. — Ты можешь остаться… — больше он ничего не произносит, но у меня ощущение, что тут должны быть какие-то условия.
— Нет, я с удовольствием воспользуюсь твоим предложением, — стараюсь казаться расслабленной и довольной, но у меня плохо получается. Ругаясь под нос, Ислам втягивает носом воздух, будто хочет успокоиться.
— Ты ведь понимаешь, почему должна уехать! — встряхнув меня. Я ничего не понимаю, и неожиданный приступ злости мне тоже непонятен. — Я не смогу долго бороться со своим желанием, — произносит сквозь зубы. — Я хочу тебя, — яростно. У меня от его признания горит в груди, а по спине ползет ледяной холод. — Я закрываю глаза и представляю, как мы трахаемся, — подается вперед. Мне никто и никогда не говорил ничего подобного. От шока я теряю дар речи. Я даже не представляю, что нужно говорить в таких случаях. Единственное, что приходит на ум — дать пощечину. — Если ты останешься, это перестанет быть фантазией, — если Ислам хотел меня напугать, у него здорово получилось. О том, что тело охватывает малознакомый трепет, я стараюсь не думать. — Беги от меня, пока я отпускаю. Второго шанса не будет…