— Ты даже на ночь готов обложить меня своими фолиантами? — засмеялась Лита.
— Не иронизируй, пожалуйста, поговорим после того, как ты сама установишь себе режим входа и выхода из этой информационной лавины.
— Как насчет Фрейда, Юнга?
— По психоанализу есть все, о чем может мечтать искушенный в этой области специалист.
— Я уже хочу взять в руку книгу. Это моя страсть с детства. Знаешь, я рано научилась читать и, бывало, одновременно читала две-три книги. Меня не ругали, но всячески объясняли, что так делать не следует. Потом, конечно, все устоялось. Постепенно необходимость ходить за книгами в библиотеку ушла. У нас дома появлялось все больше собственных, тогда по знакомству можно было подписаться на собрания сочинений. Интереснейшее время, когда книги были дефицитом, а потребность в них была намного выше, чем сегодня. Мама тоже много читала. Особенно серию «ЖЗЛ», помнишь? Я благодарна своим родителям. Они помогали выбрать нужное, направляли.
— Ты у них одна?
— Да.
— Море надежд, возложенных на единственное чадо.
— Точно. Эгоизм, амбиции, подпитанные родительскими похвалами. Я свела их усилия к нулю, связав свою жизнь со Скользневым и потратив столько лет впустую. Расшатанные нервы и крушение надежд, — Лита покачала головой. — Мне стыдно говорить так.
— Ничего случайного не бывает. Значит, этот жизненный опыт был тебе необходим. Оставь самоедство. Нет ничего хуже. Думаешь, мне не в чем себя упрекнуть? Милая моя, я натворил в своей жизни столько глупостей, не на одну жизнь хватит. Нужно спокойнее к этому относиться. Отбрасываем лишний балласт. Теперь я воспринимаю собственные ошибки как построение трамплина для прыжка. Движение вперед не бывает безболезненным. Иначе будем топтаться на месте. Давай впредь думать только о будущем? Договорились?
— Хорошо.
— А теперь я хочу тебя попросить. Расскажи о своем детстве. Или о каком-то самом сильном впечатлении того времени.
— Даже и не знаю. Такая необычная просьба.
— Потом я попрошу тебя показать твои детские фотографии. Надеюсь, твои родители удовлетворят мое любопытство, когда мы познакомимся. Мне очень интересно, а сейчас постарайся вспомнить что-нибудь особенное, важное для тебя, ребенка.
— Оно у меня было взрослым. Гурченко так назвала свою книгу. Если бы я писала о себе, то, честно говоря, детству уделила бы много внимания. Вообще все закладывается именно тогда. Весь жизненный сценарий определяется тем, что происходит именно в это время. Даже если мы не помним какого-то отрезка, уверена, что подсознание все надежно сохраняет. Проходит много лет, и забытое всплывает. Тут уже все зависит от того, что это за воспоминания. Человек или получает ускорение, или надолго тормозится в зависимости от того, что происходило с ним — ребенком…
Лита помолчала с минуту, пытаясь привести в порядок фрагменты того, что тут же возникло в голове. Ей хотелось сразу найти то, о чем просит Георгий, но воспоминания казались не столь значительными, чтобы о них говорить. После паузы Лита заговорила быстро:
— Я была послушным домашним ребенком. Очень ответственным и любознательным взрослым маленьким человеком. Со мною обращались как с равной, может, даже слишком рано. Меня с пяти лет стали оставлять одну. Это было очень мучительно — проводить долгие дни в одиночестве, ожидая прихода родителей с работы. Попытки отдать меня в садик через несколько дней заканчивались очередным воспалением легких. Я умудрялась болеть им даже летом. В конце концов, было решено оставить меня в покое и оставлять дома за старшую, пока кто-то из родителей не придет. Я помню, что все телефоны, по которым я могла звонить, были записаны на листике в коридоре над аппаратом. Но, обладая хорошей памятью, я быстро их запомнила и трезвонила частенько, особенно маме. Теперь я это понимаю, а тогда мне не казалось, что мои звонки могут кому-то мешать, не нравиться.
Книга прочитана, телевизор шипит, а каналов тогда было раз-два, и обчелся. Родители обещали смотреть на меня в свои огромные телевизоры на работе. Этим они перестраховывались от моего шкодничества. И когда я горько плакала от одиночества, я не могла понять, почему, видя это, мама даже не позвонила. Папа мог быть в моем понимании очень занят, но мама-то должна… Еще пара безобидных выходок, оставшихся без внимания родителей, утвердили меня в мысли об обмане. Ты не представляешь, как мне стало обидно. Правда, дети не умеют долго обижаться. Это их спасает, ведь родительский гнев не всегда бывает справедливым. Столкновение с миром взрослых часто проходит болезненно. — Лита посмотрела на Мартова, внимательно слушавшего ее, и продолжила: — А считать я научилась, когда мы с отцом лепили пельмени по выходным. Делали их только вручную. Раскатывали пласт теста, крошечной рюмочкой вырезали заготовки. Потом считали, сколько сделала первая смена, вторая, третья, кто больше и на сколько. Мне очень нравилось. Параллельно велись какие-то взрослые разговоры, и я никогда не чувствовала, что мне отвечают, лишь бы что-то сказать. До сих пор перед глазами наш старый кухонный стол, весь в крошечных пельменях. Отец в белой косынке, завязанной узлом назад, что-то рассказывает… Ты не устал от моей автобиографии?