- Это у меня дефект лица, - Шепелев показал на губу. - Я не улыбаюсь. Так кажется. Дефект лица.
- Щас выправим дефект, - тихо сказал первый и со всей дури вложился Вове в челюсть, после чего он минут пять лежал на скамейке в отключке. Очнулся, потрогал челюсть, пошевелил влево-вправо. Нет, не сломал этот придурок кость. Повезло. Поднялся, пошел по аллее. Парни бросили его статью в траву. Подальше от дорожки. Собрал Вова листки. Посчитал. Двух всего листов не хватало. Третьей и восьмой страницы. Побродил, поискал. Как испарились листки.
- Да я помню, - подумал он. - Напишу снова.
И пешком пошел в свою комнату. Кварталов десять идти. Ерунда.
- Левая сторона лица с чего красная? - спросила хозяйка, заканчивая лепить пирожки с кислой капустой.
- Да уснул в автобусе, - Шепелев потрогал челюсть. Она не болела.- На спинку щёкой лёг. А там кожа как наждачная бумага.
- Пирожки поедим с приправой «вырви глаз» и спать пораньше надо лечь, - тётя Валя сняла фартук. - Завтра тебе к Розе идти раненько.
Колдунья посадила Вову на табуретку и сразу поставила на макушку ему солонку.
- Соль сама теперь всё плохое в себя втянет. Сиди пятнадцать минут.
- Меня вчера побили немного, - доложил Шепелев. - Без причины. Просто так.
- А ведь могли насовсем убить. Но вчерашний мой сеанс тебя спас, - колдунья смотрела ему точно в зрачки. - Вижу, что хотели убить насмерть. Но у них не вышло. Мы вчера много опасностей от тебя отогнали.
- Ну, да, - согласился Володя и больше к Розе не ходил. Хотели бы - убили.
Колдунья, мать её!!! Чушь это всё, а не колдовство. Пойду поговорю лучше с дядей Гришей, который в другой редакции, этажом ниже. Он побольше дельных советов даст. Он мудрый. Все говорят. В моём случае не колдовство поможет, а точный совет - как ходить, сидеть, стоять, лежать и говорить, чтобы меня не трогали а, наоборот, уважали и завидовали тому, какой я везучий человек.
На следующий день он добрался до редакции вообще без проблем. Только в толпе автобусной ключ от дома кто-то выдавил из кармана пиджака. Ну, так у тёти Вали запасных штук пять. Даст один. Он сдал восстановленную статью заведующей отделом и пошел к мудрому дяде Грише с готовностью правильно ему исповедоваться, чтобы он дал единственно верный совет, как жить, чтобы жить в целости и сохранности. И чтобы в таком виде прожить долго да с пользой.
Дядя Гриша мудрым был по причине национальности, во-первых, а кроме неё имел он навык учиться не на своих ошибках, которых в молодости нагрузил на свою шею столько, что и десять крепких мужиков поникли бы от такой тяжести. Но не Григорий. Чтобы ликвидировать последствия своей собственной придури и неразумия, он пошел неправильным и глупым, на первый взгляд, путём. Он стал внимательно изучать не свои ошибки, а чужие, причина которых со стороны была виднее. Поскольку любимым увлечением у него было чтение, изучил он проколы роковые и просто лишние у людей великих, больших, средней весомости в обществе и вообще маленьких, миру не заметных. После чего с потрясением для добротного своего ума обнаружил, что все без исключения портили свои и чужие жизни по одним и тем же причинам, банальным до истерического хохота. А уж тогда, попутно, вывел он сам себе законы, помогающие стереть как ластиком следы не всех, конечно, но довольно многих своих ошибок, что и сделал за пару лет. А уже тогда и явилось ему откровение, но не от запретного Всевышнего или от могучего ЦК КПСС, а пришло оно в обычном сне и подсказало Григорию как жить и не ошибаться. Проснулся он другим человеком. Одним на пару миллионов граждан, которые краткий свой путь земной пробегают как отличный пианист по клавишам. Не перепутав ни одной нотки.
Рассказал Володя Шепелев Григорию Ароновичу в красках блёклых почти про всю свою неказистую жизнь, переполненную опасностями, глупостями, падениями лицом в грязь, которая подворачивалась только ему именно в тех местах, где никто её даже не замечал.
- Да… - задумался дядя Гриша, глядя сквозь Володю, как через стекло на улицу. - Мы сами кузнецы своих несчастий. Ну-ка, походи мо моему кабинету так же, как ты шлындишь по улице.
Шепелев раз пять прошелся от стены к стене.
- Стоп! - приказал Григорий Аронович и платком носовым стёр с лысины испарину. - Чего ты оглядываешься на ходу? А ноги почему полусогнутые? Болят, что ли? А смотришь зачем на пол? Метра на два перед собой по-моему. Меня боишься, что ли? Взгляд зачем от народа прячешь? Народ наш хороший. Но если ты его не дразнишь. А ты дразнишь. Все люди, глянь на меня, ходят вот так. Ровно. Шаг пружинят и глядят вперёд мимо всех встречных и поперечных. Нет никого. Ты один идёшь! Уверенный, шаг у тебя твёрдый, ноги прямые в коленях. Это обозначает независимость и в себе уверенность. Силу видят со стороны в тебе граждане и натуральную храбрость, которая на уверенности в себе и держится. А ты скукожился, оглядываешься постоянно, будто стырил чего-то или боишься всего. Как бы ждёшь, что сейчас на тебя или отсюда нападут, или оттуда. Так ведь и нападут! Сам же просишь всем видом. И шею выпрями. Человек с пригнутой к земле шеей - или калека, или трус. Ты же не трус, нет?