Горячая парочка оказалась в весьма щекотливой ситуации. Возжелав порезвиться в необычном месте и получить острые ощущения, ребята стали главными участниками ужасно нелепой картины.
Когда находят единственный путь ко спасению в виде пожарной лестницы, ведущей вниз на землю, решают незамедлительно воспользоваться этим шансом. В панике к ней бросаются и, быстро-быстро преодолевая ступеньки, торопятся спуститься вниз, пытаясь это сделать, по понятной причине, не привлекая чужого внимания.
Вероятнее всего, это вполне бы им удалось. Если бы внезапно буквально через несколько секунд на всю округу безжалостно не громыхнули взрывы петард, заставившие неимоверное количество студентов обратить внимание в сторону неожиданного раздражителя.
Картина маслом: горе-любовник от шока не удерживает равновесие, срываясь с последних ступенек, увлекая за собой даму сердца и уже вместе с ней устремляясь непосредственно в кусты отцветающих роз. С жутким пронзительным визгом, ломая колючие ветки, они синхронно приземляются.
Толпа студентов на несколько секунд замирает от удивления. Но тут же отмирает, взрываясь дружным заливистым хохотом.
В следующее мгновение обнаженная парочка оказывается под прицелом десятков глаз, а некоторые, особенно зависимые от гаджетов, незамедлительно поднимают телефоны, включая запись необычного события.
Теперь парочку долго не оставят в покое. Такие тут устои.
– А она мне недавно тоже сосала на этой же крыше! Ну ты, лох, Костян!
– А вы неплохо смотритесь на видео. У шлюшки – отменная жопа!
– Костян, ты что ли!? Ахереть! Ты че Камилле изменяешь с Бусторской!?
Толпа окружает парня и девушку, закрывая обзор. Теперь им будет непросто выйти из данной ситуации и отмыться от грязных последствий.
Далее разворачивающиеся события меня не слишком интересуют. Не люблю наблюдать за мучениями людей, я ведь не животное?
Поэтому со спокойной душой разворачиваюсь, устремляясь на выход.
Следующая остановка – дом… милый дом… Имею ли возможность назвать его подобным словом?
Было полтора года, чтобы обдумать сей животрепещущий вопрос и найти на него категоричный ответ. И я справилась с поставленной перед собой задачей. Дом – это место, где тебе рады, где ждут в любое время дня или ночи, в каком бы ты ни был паршивом состоянии. По данному критерию совершенно очевидно, что это не то место, которое можно назвать МОИМ домом. Это просто квартира, наполненная мрачными воспоминаниями, квартира из которой меня практически вышвырнули, как гнусную тварь.
А сейчас, как когда-то предсказывала мать, я смиренно иду к ней на поклон.
Так складываются обстоятельства: пойти туда – лучший и удобный вариант для меня сейчас.
Знакомый подъезд освещает один единственный тусклый фонарь. Подхожу к двери и набираю код по памяти, к счастью, комбинация верная.
Поднимаюсь по знакомым ступеням, все-таки испытывая, хотя и не желая этого всем сердцем, капельку ностальгии по ушедшему времени.
Дверь в квартиру совсем не изменилась, ни одной новой царапины или грязного пятна. Будто и не минуло столько лет.
Нажимаю на кнопку звонка. В сумке есть ключ, однако считаю: посторонний человек не имеет права воспользоваться им: я уже не хозяйка в этой квартире.
Редчайшая минутка истины… сколько же раз я прокручивала в голове нашу встречу после того события… со счета сбилась, сколько…
И какие мысли окажутся правильными, сейчас узнаю….
Не удосужившись посмотреть в домофон, мать беззаботно распахивает двери и только, когда лицезреет пропавшую дочь, ее поведение резко меняется.
Подбородок чуть опускается от шока, рот приоткрывается. Она в непонимании замирает на пороге с открытой дверью. Реагирует неадекватно: словно видит бестелесный призрак, с ужасом и неверием взирает.
Впрочем, есть толика истины в данном сравнении. По истечении полутора лет я лишь блеклый призрак той улыбчивой, добродушной, впечатлительной Саши Царевой.
Тогда я отправила ей всего одно сообщение, объявив о своем решении перебраться в другой город, а также попросила не искать. Больше не отвечала ни на ее звонки, ни на сообщения.
И вот теперь прибежала просить милостыню…
Она обещала прогнать, в случае моего возвращения.
Что ж, пусть.
Уж плакать точно не буду.
Устав ждать реакции, решаю поторопить с ответом:
– Пустишь или ш… мне уйти?
С губ едва не срывается слово «шлюха».
Очень плохо: мои эмоции берут верх, немыслимая глупость, необходимо держать их в узде и следить за своей речью.
– Доч-ч-ч-енька, – дрожащими губами молвит, после чего выбегает босыми стопами в подъезд и обнимает со всей якобы любовью, до хруста сдавливает мои косточки, говорит какие-то милые признания, просит прощения.
– Где же ты пропадала!? Как я скучала! Прости… прости… прости дуру!
Она обнимает, и я всем телом ощущаю ее дрожь из-за рыданий.
Искренне верю в ее терзания и мне отнюдь не доставляет наслаждения видеть их.
Хочу ее простить, хотя бы сделать видимость этого, что-то сказать в ответ на проявление запоздалой заботы, но не могу перебороть себя и, подняв руки, обнять в ответ.
Приказываю себе немедленно действовать, однако в голове настойчиво звенит слово «шлюха», которое парализует конечности.
В результате, единственной реакцией на ее действия становится озвученный вопрос:
– Закончила с объятиями? Прости, я устала с дороги. Мы можем перейти к сути вопроса, а затем разойтись?
Вижу, что причиняю ей боль, понимаю это по одеревеневшим рукам и по голосу отчетливо слышу:
– К-к-онечно.
Но преодолеть себя не представляется возможным.
Это как решиться самолично отпилить себе ногу или руку, глубоко надеясь, что резня не причинит боли.
– У меня две просьбы. Первая касается проживания. Могу ли на некоторое время остаться у тебя?
Без лишних вопросов с опозданием мама тянет меня в дом, начинает кудахтать надо мной, как в былые времена. Раздевать, задавать вопросы о случившемся со мной за последние полтора года.
Что ей рассказать?
Как собирала себя по осколкам?
О том, как не хотела жить, о том, как тяжело первое время было смотреть на себя в зеркало? О том, как горстями пила таблетки, чтобы не забеременеть от близнецов? О том, как молилась Богу оградить от этого кошмара? О том, как страшно было идти к гинекологу? О том, как по итогу возненавидела себя за слабость?
Нет… увольте. Откровенные подробности ей ни к чему. Ей вообще, больше не стоит принимать участие в моей жизни и, если бы не обстоятельства, сложившиеся подобным образом, ноги моей здесь бы не было.
– Со мной всё отлично, – кратко отвечаю на все ее вопросы и перевожу разговор на другую тему. – Можешь поговорить с Эдуардом Константиновичем? Алмазовым имею ввиду… по поводу моего возвращения в университет?
Зачем хочу в тот же университет?
Мне было мало издевательств?
Нет.
Всего лишь навсего так интересно им взглянуть в глаза…
Да, и надо признать – это лучший университет нашего города, а мне необходимо лучшее образование.
Мой вопрос странным образом воздействует на маму.
Она нервно подрывается с кресла и уводит взгляд в сторону.
– Понимаешь, я ушла от Эдуарда Константиновича в свое время…
– Конечно, понимаю, – перебиваю ее признания, за которыми скрывается попытка осторожно отказать мне в просьбе. Все эти уловки выглядят глупыми. – Не поможешь, так не поможешь, плакать не буду.
После моего ответа с ней происходит очередная метаморфоза.
Видимо, ощущает за собой вину за содеянное. Терзаясь этим гадким чувством, она обещает поговорить со старшим Алмазовым.
Как я и предполагала: особых проблем не возникает. Вместе с ректором они входят в мое положение, задним числом оформляют академический отпуск. Остальные полгода в свое время итак закрыли больничными и наставили автоматом четверок. Я без особых проблем могу продолжить обучение на втором курсе.
Что ж, прекрасно.
Все, как я и хотела.