Юрий Нагибин
Не дай ему погибнуть
Вместо предисловия
В 1928 году весь мир был потрясен трагической судьбой итальянского аэронавта Умберто Нобиле и его спутников, потерпевших аварию у берегов Шпицбергена. И так как это не часто случается в человечестве, весь мир стал на вахту спасения, длившуюся полтора месяца. Коротковолновики Европы, Америки и Азии просиживали дни и ночи напролет у своих приемников, обыскивая эфир, тщетно пытаясь поймать позывные гибнущих людей. К Шпицбергену на всех парах, на всех парусах устремились норвежские и шведские суда. Скандинавские, французские, итальянские летчики вылетели на воздушный поиск. Молодое Советское государство снарядило для спасения пленников Ледовитого океана ледоколы «Красин» и «Малыгин», на борту находились полярные асы Бабушкин и Чухновский…
Вместе с другими людьми самозабвенно следил за борьбой смельчаков восьмилетний мальчик, воображавший себя поочередно то фанатичным Амундсеном, то отважным Чухновским, то романтическим Мальмгреном, то суровым Самойловичем. Этим мальчиком, почти исчезнувшим из моей памяти, был я сам.
Я не пифагореец, но следует признать: порой жизнь возвращается на круги своя. Спустя тридцать семь лет мне предложили написать сценарий о спасении экспедиции Нобиле. Конечно, я с радостью и волнением согласился. К тому времени сценарная работа заняла в моей литературной жизни почти такое же место, как и рассказовое творчество. Произошло это не случайно. Все мои рассказы и немногочисленные повести локальны, а мне захотелось пошире охватить жизнь, чтобы зашумели на моих страницах ветры истории и народные массы, чтобы переворачивались пласты времени и совершались большие, протяженные судьбы. Для этого надо писать роман. А сценарий, орудующий веками и толпами, содержит не более ста страниц, то есть остается в пределах любимой мною малой формы…
И вот словно незримый мост перекинулся между настоящим и далекими днями детства. Все, чем я жил тогда, с прежней силой вспыхнуло в душе. Я накинулся на пожелтевшие, источающие тонкий аромат тления страницы старых газет и журналов, жадно глотал пыль архивов, а затем пустился в странствия по стране и за ее рубежи искать участников и свидетелей знаменитой ледовой эпопеи. Из этих рассказов возник не только сценарий, но и большинство рассказов, составляющих сборник. Вошли сюда и другие вещи, не связанные с арктической темой: рассказы, очерки. Но при всем жанровом разнообразии сборника он представляется мне единым, ибо речь тут идет о людях, родственных по духу.
Ведь героем может быть и совсем тихий, ведомый лишь родственникам да соседям городской или сельский житель, если он верен своему человеческому назначению, как старая мадемуазель, чью маленькую судьбу искромсали железные гусеницы нашего грозного века. И мне нестрашно собрать под одной обложкой истории знаменитых и вовсе незнаменитых людей, ибо каждый Человек несет в мир свои неповторимые краски, свою ноту, свой свет и свое тепло.
НЕ ДАЙ ЕМУ ПОГИБНУТЬ
Не дай ему погибнуть
Киноповесть
В один из майских дней 1928 года молодой, но уже всемирно известный — ученый и путешественник Финн Мальмгрен вышел из моторной лодки возле загородного дома Руала Амундсена. Вернее будет сказать, что дом этот действительно некогда принадлежал Амундсену, но затем пошел с торгов и был приобретен его другом, послом Гадэ, чтоб у великого путешественника было пристанище. С Мальмгреном была его невеста Анна, стройная и крепкая, девушка.
В свои тридцать два года Финн Мальмгрен выглядел едва ли не юнее Анны: худенький, тонкой кости, с мальчишеским, задорно-нежным лицом и светлым хохолком волос.
Они стали подыматься по крутизне берега к дому. Под ними синели тихие воды фиорда, над ними возносились шатром зеленые кроны сосен. Звучала тихая музыка, кто-то в доме играл венский вальс.
Мальмгрен заботливо поддерживал: Анну, помогая ей одолевать подъем.
Почему ты так тяжело дышишь? — с тревогой спросила Анна.
— Волнуюсь…
— Не притворяйся!.. У тебя больное сердце, тебе нельзя путешествовать!
Мальмгрен принужденно засмеялся.
— Что за ребячество!.. Я действительно взволнован предстоящей встречей. Меня не запугаешь великими путешественниками, ведь я провел детство в доме твоего отца. А Норденшельд звучит, ей-богу, не хуже, чем Амундсен. Но в старике есть что-то особенное… демоническое, не знаю, как еще сказать. Недаром ему так охотно подчиняются люди, вещи и обстоятельства…