Мой руководитель, отечески снисходительно отметивший нежную, слабую грацию маленькой служащей рангунского аэропорта, равнодушно прошедший мимо бледно-розовой, словно просвечивающий солнцем фарфор, прелести таиландских женщин, сухой, диковатой, горчащей красоты филиппинок, тончайшего очарования миниатюрных японок, сейчас глядел недоуменно, почти испуганно.
— Видали?.. А?.. Это уже чересчур!.. — сказал он разбитым голосом.
И правда чересчур… Надо было долго приглядываться к ним, чтобы обнаружить у иной легкую нечистоту кожи, у другой избыток белой кости зубов или чрезмерную голенастость. Но это не портило девушек, лишь придавало им очаровательную эскизность. Служба воздуха была представлена куда щедрее, чем требовалось для скромного местного аэропорта. Изредка то одна, то другая девушка подходила к микрофону, помещенному в стене за стеклянной крышкой, и нежно-хриповатым, томным голосом объявляла о прибытии, отбытии или задержке самолета, и это звучало как признание в любви. Когда же девушка произносила: «Мистер такой-то, вас просят пройти туда-то», — становилось горячо и неловко, будто подслушал чужой секрет: столь намекающе-интимно звучала джазовая хрипотца низкого, шепчущего голоса. Но настоящая жизнь этих сирен творилась в иных пределах. Они частенько удалялись в телефонные будки и, прикрыв устьице трубки узкой ладонью, что-то шептали туда, улыбаясь своими вишнево-лиловатыми губами, и сложная, терпкая жизнь угадывалась на другом конце провода. Порой в помещении аэровокзала возникали очень деловитые, чрезмерно элегантные молодые мужчины с проборами, как рассёк ножа, смуглыми бритыми щеками и тонкими усиками; они вступали в короткие переговоры с девушками, затем, отразившись своей элегантностью в зеркалах и стеклянных дверях, быстро исчезали. И за всем этим ощущалась вторая, скрытая жизнь Гонконга.
Пока я пребывал в нежном трансе, навеянном лунными созданиями, в мире свершились перемены: пала быстрая южная ночь, и город зажег огни. Мне посчастливилось видеть электрическое половодье Елисейских полей; иллюминацию Стокгольма, исполненную игры и тонкого вкуса; щедрое, избыточное, чуть ребячливое световое пиршество Афин; таинственные огни Константинополя; странное, чуть двусмысленное, будто из-под земли, свечение Касабланки; пестрящую тысячами веселых разноцветных фонариков, мельком, круговертью неоновых реклам, отнюдь не девственную ночь Токио, но ничего подобного ночному бесчинству Гонконга я не видел.
Неприметные в знойном мареве дня, неоновые трубки на крышах и стенах домов налились кроваво-красным и ядовито-зеленым. Но дело не в их обилии, не в том даже, что они рекламировали сомнительные удовольствия, порнографические фильмы и представления, что женские ноги, бедра, бюсты победно воцарились над городом, не в том, что грязными маками зажглись красные фонари позорных домов, что курильни, игорные заведения, не таясь, предлагали людям падение во всех видах, сколько в особой разнузданной контрастности огней, световых пятен, в срамности красного, гнилости зеленого, их нарочитой, вульгарной резкости, во всем массированном наступлении на хрупкие человеческие устои. Даже бедняцкие припортовые кварталы испускали свои порочные огоньки, и в бидонвиллях обнаружилась грешная жизнь, и дальше в междугорье и на лысых холмах заварился нечистый ночной праздник.
Тютчев первый из русских поэтов открыл, что ночь не задергивает, а раздергивает полог над миром. Так и в столице Гонконга: ночь распахнула истинное, свирепо-порочное лицо города.
Таинственный дом
Многих жителей древней японской столицы волновало, кто унаследует господину Ито, тихо угасавшему от старости и недугов в своем красивом и пустынном холостяцком доме. Господин Ито был менялой и, подобно всем менялам, еще и ростовщиком, ссужавшим деньги под проценты, принимавшим в заклад драгоценные камни, изделия из золота и серебра. Господин Ито был богат, но не так богат, как иные его коллеги, и он был человеком справедливым и не слишком прижимал своих должников.
За несколько дней до кончины к умиравшему явились двое: старик и юноша. Они пробыли с господином Ито до последнего его вздоха, закрыли ему глаза, с подобающими почестями предали тело земле, затем старик уехал, а юноша остался. Это и был наследник. Акира Кавашима, так его звали, приходился внучатым племянником покойному меняле.