— Куда вы собрались, Биаджи? — спросил Вильери. — Лучше помогите освежевать медведя.
— Я ухожу с господами офицерами, — с несвойственным ему вызовом ответил Биаджи.
— Вас никто не отпускал, Биаджи, — заметил Вильери.
— Старший офицер, синьор Мариано, хотел взять меня с собой.
— Старший офицер — генерал, он остается.
— Генерал сказал: пусть все поступают как хотят! — все более возбужденно говорит Биаджи: видимо, пришла его очередь сорваться. — Он тоже ушел бы, да ходить не может. Если старшие офицеры бросают лагерь, чего спрашивать с простого сержанта? У меня дома жена на сносях, маленький сын, я не хочу, чтобы они оказались на паперти! — по загорелому лицу Биаджи катятся слезы.
— Без рации нам капут, — побледнев, сказал Чечиони.
— Тогда я останусь, — громко сказал Мальмгрен. — Я не могу брать с собой человека, с которым остающиеся связывают надежды на спасение.
Биаджи поглядел на Мальмгрена, утер слезы, высморкался и, ни слова не сказав, отшвырнул альпеншток, скинул с плеч мешочек и пошел к рации.
С тремя туго набитыми мешками подошел Цаппи. Он не терял времени даром и собрал в поход всех троих. Увидев, что Биаджи остается, он сказал сочувственно и бестактно:
— Ей-богу, жаль Биаджи, такой здоровый и умный парень!..
— Помолчите, Филиппо, — сухо сказал Мариано.
Мариано и Цаппи надели заплечные мешки. Когда же навесили мешок Мальмгрену, он, не выдержав тяжести, упал на больную руку.
— Тут больше двадцати килограммов, — скрывая боль, оправдывался он. — Надо было предупредить…
Мариано молча переложил часть груза в свой рюкзак, и, скупо попрощавшись с остающимися, группа тронулась в путь.
Нобиле поглядел на печально ссутулившегося у рации Биаджи и позвал его слабым голосом:
— Биаджи!.. Сержант Биаджи, подойдите сюда!..
Биаджи подошел.
— Биаджи, как только вы свяжетесь с «Читта ди Милано» или с любой радиостанцией, вам будет вручена премия.
Открытое лицо Биаджи осветилось наивной, доверчивой улыбкой.
— А какая премия, мой генерал?
— Секрет. Но премия замечательная. — И Нобиле добавил с шутливой значительностью: — Из резерва главного командования.
— Биаджи покрутил головой и весело направился к рации.
Приникнув к биноклю, Вильери страстно следит за уходящими товарищами. В окулярах до сих пор отчетливо видны их фигуры и как одолевают они ледяные нагромождения, обходят полыньи; видно, как легко, бодро идут Мариано и Цаппи, как тяжело ковыляет за ними Мальмгрен. Вот он оступился, упал, Мариано помог ему подняться. Они идут дальше и дальше, их фигуры все уменьшаются, становятся черными точками на белизне снега и, наконец, вовсе исчезают из виду…
…Мощнейшие радиостанции мира обыскивают эфир в надежде поймать сигналы «Италии».
Сидят ночами у своих приемников коротковолновики Германии, США, Италии, Франции, Швеции, Норвегии, Англии, Канады, Японии, Советского Союза. Одни сидят у сильных, совершенных по тем временам установок, другие — у трогательных самоделок. В их лице все человечество стало на радиовахту спасения…
…Мелкий дождик уныло барабанит в окна невзрачных домишек поселка Вознесенские Вохмы, затерявшегося посреди лесов Архангельской губернии. Время позднее, но белая ночь осеняет этот северный край, и потому над лесами его и мшарниками, озерами и болотами, над тесовыми крышами изб брезжит прозрачный сумрак.
Над своим жалким, собранным с миру по нитке приемником склонился белокурый юноша, комсомолец Шмидт. Приемник хрипит. Шмидт ищет на столе среди всевозможных шурупов, проводов, болтов, гаек, старых радиоламп, инструментов, но не находит нужной ему детали. Он встает, костлявый, по-щенячьи неуклюжий, идет в общую кухню.
Шмидт шарит по столам, находит ежик, каким прочищают примусы, и хочет выдернуть из него несколько проволочек. Но тут в кухню, словно почуяв недоброе, врывается разгневанная хозяйка ежика.
— Ложи назад! — кричит она с порога. — Ишь, моду взял чужие ежики хватать!
— Да, Анна Мартыновна, мне только проволочку…
— Проволочку!.. Я, может, за этим ежиком в Архангельск ездила!..
— Я вам достану другой… право дело, достану!.. — лепечет Шмидт.
— Да у нас в Вохме их днем с огнем не найдешь!.. — гремит Анна Мартыновна.
На шум в кухню вышли соседи. Все осуждающе глядят на злоумышленника. Совсем затравленный, Шмидт, бормоча извинения, пытается улизнуть в свою комнату. Анна Мартыновна видит дыры на локтях его старенькой курточки, завитки давно не стриженных волос на тонкой юношеской шее, и ей становится жаль бедного энтузиаста.