— Постой! — сказала она властно. — Зачем тебе ежик?
— Для приемника… Барахлит приемник-то… Я ж, Анна Мартыновна, все Нобиле ищу…
— Ишь ты! Куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Да ведь погиб он, твой Нобиль-то!..
— Это еще неизвестно, Мартыновна, — вмешалась соседка. — Может, он где на льдине плавает.
— Вот, вот! — обрадовался неожиданной поддержке Шмидт. — А у них рация должна быть. Знать бы только, где они находятся, их бы сразу спасли.
— Ну, если без моего ежика Нобиля спасти никак невозможно, тогда бери, — великодушно разрешила Анна Мартыновна, и осчастливленный Шмидт побежал к своей рации.
— Совсем повредился малый, — заметила соседка.
— Неужто лучше было бы, кабы он водку дул да в карты жарился? — возразила Анна Мартыновна.
— Да это верно. Смирный немчик, только блажной. Бывает, всю ночь радио гоняет, уснуть не дает.
Из комнаты Шмидта доносятся различные звуки: то щелканье ключа, то шумы вселенной: музыка, голоса, хаотичный рев, то печальное, нежное пиликанье чьих-то позывных, и снова музыка…
— Иной раз он красивое ловит: оперу или там балет, а бывает, все тюк да тюк, стучит, как дятел, аж голова трещит.
Распахивается дверь, на пороге потрясенный и бледный радиолюбитель.
— Поймал!.. — говорит он заплетающимся языком. — «Италия»… Нобиле… Спасите наши души.
Он проходит мимо соседок, толкает дверь на улицу, в лицо ему ударяет ветер с дождем.
— Куда ты, непутевый? — кричит Анна Мартыновна. — Хоть бы плащ надел!
Но Шмидт не слышит. Анна Мартыновна берет в руки ежик и почтительно разглядывает.
— Ну, надо!.. На вид — тьфу, а поди ж!.. — непонятно только — относится это к Шмидту или к ежику.
…Местное почтовое отделение. Завитая барашком девица возвращает Шмидту составленную им телеграмму.
— Не приму.
— То есть как это?..
— Да вы что — смеетесь надо мной? — обиженно говорит девица. — Ишь чего придумал: «Москва, Кремль, Уншлихту»!
— А чего ж тут такого? — возмутился Шмидт. — Уншлихт — председатель комиссии по спасению Нобиле…
— Думаете, мы такая серость — газет не читаем?.. Да кто поверит, что вы Нобиле нашли! Лучшие специалисты стараются — и все даром…
— А я вот поймал!.. Ей-богу, поймал!.. Честное комсомольское. Вот вам крест!.. — Шмидт опускается на колени. — Прими телеграмму, девушка, будь матерью!..
— Когда пьешь, надо закусывать, — посоветовала девица.
— Ну ладно! — Шмидт вскочил. — Вы за это ответите! Там люди гибнут, а вы… вы!..
— Постойте! — девица протянула руку к телефону, крутнула ручку. — Город!.. Город!.. — заголосила она с той характерной, противной интонацией, что почему-то считается обязательной у телефонисток для междугородных переговоров. — Город! Вознесенские Вохмы на проводе… Тут у нас любитель один требует, чтобы приняли телеграмму для товарища Уншлихта… Говорит, он Нобиле поймал… Что-о?.. Принять?.. Слушаю!..
…Газеты на русском, немецком, английском, французском, шведском, норвежском языках, и всюду на первой полосе крупным шрифтом помещены сенсационные сообщения о том, что молодой советский радиолюбитель поймал сигналы «Италии», и портрет Шмидта. Так выплыли из небытия забытые богом Вознесенские Вохмы, так стал, пусть ненадолго, знаменит скромный радиолюбитель комсомолец Шмидт…
…По набережной Осло идут трое: высокий, почти двухметрового роста, крепкий и гибкий, как сталь, легкий, как дух воздуха, Фритьоф Нансен, могучий, словно викинг из норвежских саг, герой и красавец Рийсер-Ларсен, курчавый, похожий на оперного тенора итальянский посол.
— Господин Нансен, — вкрадчиво говорит посол, — итальянское правительство настаивает на своей просьбе, чтобы спасательными работами руководил Рийсер-Ларсен.
— Есть более достойные кандидаты, — проворчал летчик.
— Вы отказываетесь? — вскинул голубые глаза Нансен.
— Когда речь идет о спасении людей, я не могу отказываться. Но свое мнение я высказал! — раздраженно сказал Рийсер-Ларсен.
Они подошли к стоящей у причала парусной шхуне.
— Мои друзья по комитету спасения, господин посол, — любезно обратился Нансен к курчавому господину, — лучше чувствуют себя на воде, под парусами, чем в душном кабинете, поэтому я позволил себе собрать комитет в несколько необычных условиях.
Посол улыбнулся, поклонился и шаткой, неуверенной походкой направился по сходням на корабль.
— Я думаю, вы обойдетесь без меня, капитан, — грубовато-уважительно обратился к Нансену летчик.