— Кто? — Лундборг отнял ладони от лица. — У одного Шиберга самолет на лыжах. Но он рохля, баба, не рискнет приземлиться.
— «Красин» уже недалеко, — заметил Биаджи.
— Что? — взревел Лундборг. — Будь все проклято, будь проклят я, будь проклята эта проклятая льдина и тот день, когда я ввязался в эту проклятую авантюру!
— Опомнитесь, старший лейтенант! — возмутился Вильери. — Неужели вам так мучительно приветствовать советский флаг?
— Плевал я на флаг! Большевики вздернут меня за милую душу! Я участвовал в оккупации Мурманска, я бомбил их под Выборгом! Вильери, как офицер офицера, прошу: дайте мне револьвер, лучше пуля в лоб, чем удавка.
— Это все несерьезно, — вмешался Бегоунек. — Никто вас пальцем не тронет…
— Вы не знаете большевиков… — начал Лундборг.
— Держите! — Вильери кинул ему ружье.
— Охотничья двустволка! — с сомнением произнес Лундборг. — Так кончают с собой из-за неудачной любви лесные сторожа и браконьеры. Это недостойно офицера королевского воздушного флота… А губной гармоники ни у кого не найдется?
— Как не найтись! — Биаджи вынул из кармана гармошку, обтер, очистил от табачных соринок и протянул Лундборгу.
— Очень успокаивает, — вскользь произнес Лундборг и поднес гармошку к губам.
С изумлением глядели на него обитатели красной палатки. Все, кроме Бегоунека, люди южные, склонные к быстрой смене настроения, они все же отродясь не видели подобной неуравновешенности. Лундборг заиграл знакомую песенку о девочке, делящей одиночество пилота, но после первых же тактов слезы неудержимо брызнули из его глаз.
— Нет, не могу… Вильери, прошу вас, прикажите связаться с Турнбергом… пусть делает что хочет, но чтоб меня забрали отсюда! Иначе я наложу на себя руки…
— А мы-то считали вас героем! — разочарованно сказал Вильери.
— Я и есть герой, пока мне везет… Кстати, это не личная, а национальная черта.
— Биаджи, слышите?.. выполняйте! Пусть поскорее вывезут этого плаксу! — громко сказал Вильери.
…В столовой Нью-Олесунда недавно вернувшиеся после очередного вылета Рийсер-Ларсен и Лютцов-Хольм пьют традиционное какао. Впрочем, традиция несколько нарушена тем, что Рийсер-Ларсен незаметно подливает в свою кружку виски из плоской фляги.
— Что это значит, капитан? — удивился Лютцов-Хольм.
— Похоже, я стал очередной жертвой сухого закона, — со вздохом ответил Рийсер-Ларсен. — Дела дрянь, мой друг. Нельзя вести поиски лишь в радиусе четырехсот километров. Амундсена надо искать дальше на север.
— Почему?
— Ты же знаешь, он всегда любил менять планы в последнюю минуту. Уверен, что они полетели не в Кингс-Бей, а на поиски группы Алессандрини, о которой все почему-то забыли. Но наши гробы туда не дотянут.
— Это единственная причина вашего огорчения, капитан? — участливо спросил Лютцов-Хольм.
— Ты проницателен, юнец! Я получил письмо. Она не хочет больше ждать. Она высмеивает наши мушиные полеты и называет их «попыткой с негодными средствами». Ей-богу, она права! Я начинаю подумывать, не махнуть ли мне домой. Я любил и люблю Амундсена, но ведь мы не ищем его, а просто выполняем обряд. И ради этого губить свое счастье!.
Двери распахнулись, и в столовую вошла пожилая, но моложавая дама, дорого и броско одетая: черное обтягивающее платье, норковый палантин, на тронутых сединой волосах — модная черная шляпка. У нее была девически стройная фигура, розовые щеки, хорошо очерченный рот, тяжелые серьги оттягивали чуть одряблевшие мочки ушей. Яркий облик дамы был столь необычен для Нью-Олесунда, что взгляды всех присутствующих дружно обратились к ней.
— Чего уставились? — свободно сказала вошедшая. — Экая невидаль — пожилая дама из Нью-Йорка… Милая!.. — окликнула она пробегающую мимо кельнершу. — Чашку какао!..
— Слушаю, мэм!
— Кто из вас Рийсер-Ларсен? — спросила дама.
Из-за стола медленно выросла громадная фигура летчика. Дама задрала голову, будто пытаясь увидеть крышу небоскреба.
— Хорош!.. Что надо!..
Кельнерша подала ей кувшинчик с какао. Мисс Бойд пригубила и плюнула.
— Бурда!.. Мне нужно такое какао, как у тех вон господ, — она показала на подвыпивших летчиков.
Рийсер-Ларсен достал из брючного кармана плоскую флягу и подлил даме в кувшинчик скотча.
— Благодарю, — дама отпила из кувшинчика. — Отойдемте в сторону.
А когда они отошли, она сказала совсем иным, нежным, страдающим голосом, и лицо ее стало печальным, почти красивым.
— Знаете ли вы, что такое любовь?