Вся команда «Красина» высыпала на лед, окружила летчиков.
— Кому мы обязаны?.. — с обычной, чуть смущенной вежливостью спросил Чухновский.
Люди расступились, и летчики увидели девочку. Эта девочка училась на разных курсах и ни один не кончила, бралась за разные дела и ничего толком не сделала, она даже не очень чисто стирала и не очень хорошо мыла посуду, но в одном была она искусна: умела мечтать, и это одарило ее подвигом.
Чухновский шагнул к Любе, взял ее тоненькую руку и почтительно поцеловал. А затем по всей форме доложил Самойловичу:
— Товарищ начальник экспедиции, по исправлении лыжи мы готовы начать поиски!
Самойлович только кивнул, говорить он не мог…
…Кабина летящего самолета. На месте наблюдателя Лундборг. Его заросшее рыжей щетиной лицо исполнено покоя и расслабленности. За штурвалом Шиберг. Наклонившись вперед, Лундборг говорит тепло:
— Как я тебе благодарен! Ты даже представить себе не можешь, как я тебе благодарен!
Шиберг что-то бормочет и напряженно вглядывается в простирающийся перед ним небесный ландшафт.
— Ты знаешь, я не робкого десятка. Но я с ума сходил. Мне все время мерещился «Красин».
— Ну и что? — тускло спросил Шиберг.
— Ты же знаешь мои обстоятельства, — обиделся Лундборг. — Я не хочу, чтоб меня повесили.
— А тебе с «Красина» пришла телеграмма. Поздравляют со спасением Нобиле.
— Что-о?
— Поздравляют славным подвигом… крепко жмут руку… мысленно вместе!.. — телеграфно орет против ветра Шиберг.
— Черт!. — помрачнев, сказал Лундборг. — Значит, не стоило паниковать? Дьявол, зря испортил о себе впечатление…
…Цаппи и Мариано тщетно кричали, размахивали руками, пытаясь привлечь внимание шведских летчиков. Самолет скрылся в серой наволочи. Цаппи погрозил кулаком пустынному небу и зашагал вперед. Мариано пополз следом за ним. Идти он уже не мог, обмороженная нога волочилась как мертвая. Он цеплялся руками за неровности ледяной поверхности, подтягивая свое исхудавшее и все же большое, тяжелое тело шаг за шагом.
— Филиппо, погоди! Мне не угнаться за тобой! — Щеки его провалились, торчат скулы и нос, обтянутые тонкой, непрочной кожей.
Цаппи остановился. В отличие от своего друга он сохранил форму. Он, правда, похудел, но отнюдь не выглядит изможденным, только в глазах возник нехороший блеск одержимости.
— Удивляюсь твоему эгоизму! Ты думаешь только о себе, Адальберто. Тебе наплевать, что наши несчастные товарищи ждут помощи!
— Неправда, я все время помню о них. Но ты же видишь, в каком я состоянии, Филиппо… я всегда был тебе преданным другом, не бросай меня, Филиппо!..
Цаппи растроган.
— Зачем, господи, ты отморозил ногу?!.
— Слушай, возьми мою куртку. Правда… Мне она только мешает. — Мариано с трудом содрал с себя меховую куртку.
Цаппи натянул ее поверх двух курток: собственной и Мальмгрена.
Они продолжают путь. Теперь на Цаппи надето так много, что он сам едва передвигает ноги, во всяком случае, Мариано, которому отчаяние придало силы, ползет за ним, почти не отставая.
На пути их встают торосы. Мариано пытается вползти на ледяной валун, но срывается и соскальзывает вниз.
— Филиппо!.. Филиппо! — кричит он в отчаянии.
И снова Цаппи пришел на зов товарища.
— Ну чего тебе еще?
— Послушай, Филиппо, — тяжело дыша, заговорил Мариано, — ты сильный, выносливый человек, ты должен выжить… по праву должен… Но если ты бросишь меня, ты погибнешь… погибнешь от голода. Потерпи немного, я скоро умру, и ты будешь питаться моим телом. Ты не думай, что я худой… тебе хватит надолго. А за это время прилетит самолет. Вот увидишь, прилетит!..
Цаппи подошел и опустился на сугроб рядом с Мариано.
— Не будем сейчас об этом! — сказал он великодушно. — Знаешь, у меня тоже мелькнула счастливая мысль. Я понял, почему нас не узнают с воздуха. Они думают, что нас трое, и две фигуры не привлекают внимания.
— Возможно, ты прав… даже наверняка прав.
— Мы вот что сделаем, давай расстелим твои меховые брюки на снегу. Сверху будет казаться, что человек лежит. И нас станет трое!
— Но, Филиппо! Разве смогу я ползти в тонких суконных брючках? По-моему, ты мог бы расстаться с одной из двух пар…
— Это низко! — вскричал Цаппи. — То ты предлагаешь мне питаться твоим телом, то жалеешь пару штанов! Всякий другой на моем месте давно бросил бы тебя. А я рискую собственной жизнью, нарушаю воинский долг, требующий, чтобы я спешил за помощью, и в благодарность ты готов удавиться из-за пары старых брюк!