— О черт! — охнул Биаджи и, будто от подледного толчка, отлетел в сторону. Лед вспучился под ним, а на том месте, где стояла рация, разверзлась полынья. И как-то очень спокойно, плавно, бесшумно рация погрузилась в полынью.
Не раздумывая, Биаджи кинулся в ледяную воду. Он нащупал рацию, попытался извлечь наружу, но в последний момент не удержал.
— Бросьте, сумасшедший!.. — заорал Вильери.
Он подбежал к Биаджи, протянул ему руку, но радист и внимания не обратил.
— Чечиони, помогите!
Корчась от боли, извиваясь, словно членистоногое, Чечиони пополз к полынье. Ему удалось дотянуться до Биаджи, но маленький радист вырвался и, потеряв опору, с головой ушел под воду…
То простое, таинственное и неотвратимое, что творилось сейчас в этой точке Ледовитого океана, набрало высшую силу. Ледяное поле умирало на глазах. Оно уже не было полем, трещины превратились в широкие промоины, от льдин отваливались громадные куски и ворочались в темной воде. Истончившийся лед стремительно таял под действием воды и солнца, его малую толщу проточили бесчисленные полыньи. В одну из таких ям провалился Трояни. Слепой Бегоунек ринулся ему на помощь, сам оступился в воду, с неимоверным трудом вытащил на лед свое большое тело и за край одеяла стал втаскивать Трояни…
Над водой показалась голова Биаджи, видимо, он нашел упор и толкнулся вверх. В руках у него была рация.
— Брось!.. — срывался с голоса Вильери. — Слышишь, брось!.. Она все равно ни к черту!..
Но Биаджи был тем солдатом, что не выпускает оружия даже из мертвых рук. Вильери содрал с него шапку и ухватил за волосы. Мокрые короткие волосы выскользнули из пальцев, и Биаджи вновь ушел под воду.
Чечиони погрузил руки в ледяное крошево, нашел радиста, рванул на себя, нехорошо закричав от собственной боли. Вновь возникла черная голова, плечи и верхняя часть туловища Биаджи, он по-прежнему прижимал к себе ящик рации, а глаза его были закрыты.
— Друзья!.. Друзья!.. Где вы?.. — слышался трагический голос Бегоунека. Он кружился, словно слепая лошадь, оступаясь в полыньях, весь обросший льдом, беспомощный, жалкий и страшный.
Новая трещина разломила льдину, черно вспухла в ней, и хлынула на лед вода океанских глубин…
…«Красин» спешит на выручку. Все на ледоколе напряжены до предела.
На пределе шуруют топки полуголые кочегары.
На пределе усталость радистов, их без конца теребят, а им давно уже никто не отзывается.
На капитанском мостике — бледный, подтянутый Эгги. На мачте — дозорные, палуба и борта запружены людьми, припавшими к биноклям. То одному, то другому кажется, что он обнаружил потерпевших. Этот счастливец начинает кричать, размахивать руками, все кидаются к нему, вперяют в даль окуляры, но обнаруживают либо тюленей, либо моржей, либо медвежье семейство, либо просто игру света и тени.
Короткое разочарование, новый поиск, новая добрая вспышка, новое огорчение…
И вдруг чей-то странно спокойный голос:
— Вон они!
Все бинокли уставились в одном направлении. Красинцы видят небольшую льдину, хрупкую и непрочную в громадности простора, а на ней недвижно распростертые фигуры четырех людей. Пятый — его видно со спины — застыл в сидячем положении. Когда-то так вот лежало девять человек из состава экипажа «Италии», а десятый, мертвый, сидел на валуне. Но у красинцев, естественно, не могло быть подобной ассоциации. Они глядели в молчаливом ужасе на этих пятерых, и каждого томило предчувствие, что помощь запоздала.
В молчании подходит ледокол к льдине.
— Он движется!.. Глядите, движется!.. — прозвенел голос Любы.
В кругах бинокля видно, что сидящий человек равномерно подымает и опускает руку. А еще через некоторое время не осталось сомнений, что человек этот безотчетливо тюкает ключом мертвой рации.
— Это Биаджи!.. Радист Биаджи!..
И тут «Красин» заревел. Распростертые на льду фигуры зашевелились. Люди приподнимались, цепляясь друг за дружку, пытались встать. У них не осталось сил, они оскальзывались, падали, снова подымались, им хотелось стоя встретить спасителей. И они добились своего. Приваливаясь друг к другу, в товарище находя опору, они стали в рост на ледяном своем островке.
И все на корабле, начиная с маленькой Любы, у которой глаза на мокром месте, кончая невозмутимым капитаном Эгги, заплакали не от жалости или умиления — от светлого чувства человеческого братства.
Подняв на Пономарева мокрое от слез лицо, Люба сказала:
— Надо, наверное, всегда так жить, как будто кого-то спасаешь.