Пономарев понял и положил ей на голову большую добрую руку.
…В Нью-Олесунде в своей комнате томится мисс Бойд. Пепельницы полны окурков, которые натыканы также в цветные горшки, фарфоровые вазочки и раковины, изобильно украшающие комнату. В комнате реет сизый дым.
Мисс Бойд только что осушила очередной стаканчик виски, щеки ее зарумянились ярче обычного, глаза заблестели, только рот по-прежнему печален. Мисс Бойд закружилась по комнате, напевая венский вальс, тот самый вальс, что играл Амундсен, когда к нему приходил прощаться Финн Мальмгрен. И вдруг как подкошенная упала в кресло.
Перед ней на ночном столике — большая фотография, вставленная в рамку, похожую на оклад; из мехового капюшона глядит спокойное суровое лицо Руала Амундсена. Глаза мисс Бойд затуманились, и она нисколько не удивилась и совсем не испугалась, когда в темном углу комнаты обрисовалась фигура человека в малице с капюшоном, надвинутым на голову. Мисс Бойд заговорила тихо, с невыразимой нежностью:
— Вот вы и пришли, Руал… Я столько лет ждала этой встречи. Я видела вас часто… во сне, в грезах наяву, со дна бокала всплывало ваше прекрасное лицо… Я люблю вас, Руал… Я полюбила вас девочкой, когда вы вернулись из своего первого плавания, и с тех пор храню вам верность… Люди считают, что я искалечила свою жизнь, но это неправда. Так хорошо и горько быть верной любимому, который даже не знает, что ты есть на белом свете. Почему вы молчите, Руал?.. И почему вы явились мне? Лишь души умерших могут являться живым, или… Боже мой, я все поняла, все!..
Дух отступил, и тихий сумрак поглотил его.
Мисс Бойд заметалась пр комнате. Она хватала чемоданы, швыряла в них первые попавшиеся под руку вещи, с ее губ срывалось, словно в бреду:
— Он погиб… погиб… Прочь отсюда, немедленно прочь!
— Можно? — в комнату вошел Рийсер-Ларсен.
— Не говорите ничего! — закричала мисс Бойд. — У вас лицо измазано неудачей!
— Вы правы, — задумчиво сказал Рийсер-Ларсен, — мне слишком долго везло, сейчас пришла расплата…
— Я уезжаю!.. Продолжать поиски бессмысленно! Его нет, нет!..
— Вы слишком рано отчаялись.
— Молчите! Если б у меня оставалась вера, я наняла бы целую эскадрилью, я бы всех заставила служить ему… Но его нет, нет!.. Уходите, мне не о чем с вами говорить!..
Рийсер-Ларсен повернулся и молча вышел.
Мисс Бойд с яростью отчаяния швыряет в чемодан свои вещи…
…В Кингс-Бее царит радостная кутерьма. Принарядившиеся жители Нью-Олесунда толпятся на берегу бухты. Здесь же снуют съехавшиеся со всего света корреспонденты. Усеяны нарядными пассажирами палубы океанского туристского парохода «Стелла Полярис», прибывшего сюда специально ради того, чтобы путешественники могли взглянуть на «Красина». Советский ледокол уже входит в бухту.
С «Читта ди Милано» спускают бот, чтобы принять на борт спасенных «Красиным» соотечественников и, теперь уже единственного иностранца, доктора Бегоунека.
Из своей каюты, опираясь на костыль, сильно прихрамывая, вышел Умберто Нобиле. Его исхудавшее, бледное лицо гладко выбрито, пуговицы мундира начищены, брюки отутюжены, он тоже как мог принарядился для встречи с товарищами по несчастью.
Капитан Романья ди Манойя, расфранченный как петух, преградил ему путь.
— Вам лучше оставаться в своей каюте, вы слишком слабы.
— Я прекрасно себя чувствую. И я должен лично поблагодарить красинцев.
— Я попрошу профессора Самойловича посетить вас в свободное время на «Читта ди Милано».
— Но мы должны немедля договориться о поисках группы Алессандрини!
— Это лишнее. Правительство считает, что все спасательные работы закончены. Группа Алессандрини погибла при взрыве оболочки.
— Это не более чем домысел! — возмущенно вскричал Нобиле.
Романья жестко усмехнулся.
— Вы так относитесь к мнению дуче?
— Скажите, что все это значит?
— А то, полковник, что вы достаточно облагодетельствовали людей, доверивших вам свои жизни. Отойдите в сторону. Праздник этой встречи не для вас. Вы вернетесь в свою каюту и будете находиться там, пока я не разрешу вам выйти. И мой совет; не носите этот мундир… во всяком случае, до суда.
Но Умберто Нобиле уже все понял в ту секунду, когда Романья назвал его «полковником». Он нашел в себе силы для презрительной усмешки.
— Странно, что у нас наказание предшествует следствию и суду!
— Напрасно обольщаетесь — это еще не наказание! — нагло сказал Романья. — И почаще вспоминайте слова его святейшества: «Крест господень — тяжкая ноша!»
Нобиле повернулся и, хромая сильнее обычного, проковылял в свою каюту.