В архиве Самойловича Цаппи отведено немало места. Видимо, он сумел произвести на серьезного, усталого, чистого человека, каким был Самойлович, сильное, даже грозное впечатление совершенной аморальностью, окрыленной жутковато-детским несознанием своей вины. Записи Самойловича, касающиеся Цаппи, пестрят такими выражениями: «странный человек», «зловещая фигура». Несомненно, Самойлович подозревал Цаппи в злодействе, превосходящем гнусную очевидность его поступков. Я думал о Цаппи, о слабом Мариано, о несчастном Мальмгрене и томился как человек, которому достался захватывающий детективный роман без последних страниц…
Трагическое любит соседство смешного и в жизни, и в литературе, и даже в архивных папках. Под документами, посвященными суду, находилась пачка бумаг, перехваченная черной траурной ленточкой. Еще катилось над изумленным миром эхо блистательного подвига красинцев, а уж пошлость взялась за дело. И Самойлович склонял усатое, желто-бледное, нездоровое лицо — север рано разрушает человека — над бесчисленными посланиями мародеров от искусства, предлагающих создать оперу, балет, ораторию, драму и пантомиму о походе «Красина». Особенно неистовствовал один поэт, предпославший своим творениям маленькую исповедь: «Закрытие Брюсовского института, как и всякая катастрофа, вызвало свои жертвы, в их числе был я» Дальше следовало признание: «Предпосылки для создания эпопеи у меня имеются со школьных лет, когда я почему-то любил читать. Это и дало мне возможность создать современную „Илиаду“, в которой я отразил географию севера». Начиналась эпопея так:
В случае, если эпопея почему-либо не устроит Самойловича, поэт предлагал лирику:
В конце он выражал надежду, что Самойлович поможет опубликованию этих «актуальных произведений».
Чтение стихов и «Илиады» несколько рассеяло меня, отвлекло от злых, досадных мыслей, но потом мне снова стало горько, к архиву кто-то присовокупил вышедшую недавно брошюру, посвященную Самойловичу. Я перелистал ее. У Самойловича была славная, полная трудов, поисков и свершений жизнь и горестный конец. Оклеветанный в 1937 году, он умер на койке тюремной больницы далеко еще не старым человеком. Посмертная реабилитация вернула ему доброе имя, заслуженную славу, место в истории освоения севера — словом, все, кроме жизни…
…Наконец я дождался Шелагина; он живет на Петроградской стороне, неподалеку от дворца Кшесинской, в большом доме с мрачноватой лестницей, населенной зелеными светофорами кошачьих глаз.
Чтоб попасть к нему в комнату, надо миновать огромную кухню, припахивающую утекающим газом. И вот я обмениваюсь рукопожатием с сильно пожилым, невысоким, кряжистым человеком, с серыми волосами, крепкоскулым, с неулыбчивыми, твердо глядящими глазами. И сразу я беру быка за рога: как обнаружил он группу Мариано?
— Да очень просто. Вылетели мы на поиски красной палатки… ну, группы Вильери не нашли, их, видать, льдину дрейфом отнесло, а потом я увидел три черные точки. Чухновский снизился, стал описывать круги. Все точно: три человека, двое флажками машут, третий недвижим, похоже, мертвый. Да вот наше донесение «Красину». — Он протянул мне заранее приготовленный листок.
«Начальнику экспедиции. Карта номер триста три. Мальмгрен обнаружен на широте 80°42′, долгота 25°45′ на небольшом остроконечном торосе между весьма разреженным льдом. Двое стояли с флагами, третий лежал навзничь».
— А когда вы обнаружили свою ошибку? — спросил я.
— Какую ошибку?
— Их же было двое. Вы приняли за третьего меховые брюки Мариано.
— Ну да, это Цаппи так говорил: мол, расстелили штаны для привлечения внимания… А еще он чаек собирался ими ловить. — Впервые Шелагин коротко, мрачновато ухмыльнулся.
— Значит, вы и сейчас уверены, что их было трое?
— А как же! — спокойно, даже скучновато подтвердил он.