— Да, вы сделали более чем достаточно для славы Норвегии и славы века! Вы, как никто другой, заслужили отдых! — с жаром сказал Гакон.
— Я не совсем понимаю…
— До нас дошли слухи, что вы снова распродаетесь, стало быть, готовитесь к новой экспедиции?
— О нет! — с горечью сказал Амундсен. — На этот раз речь идет лишь о выплате старых долгов. Я все еще не могу расплатиться за Северный полюс. Только не думайте, что я жалуюсь, ваше величество, я объясняю…
— Благодарю вас за откровенность. Тем проще окажется наш разговор. Вы хорошо знаете, Руал, что я самый бессильный монарх в Европе. Стортинг оставил мне лишь одну обязанность — представительство и одно право — бесплатный проезд в трамвае. Но при всей своей строптивости, упрямстве и скупости стортинг не откажет в обеспечении национального героя Норвегии. Вы должны жить в своем доме, в достатке и душевном покое. Но стортингу необходима уверенность, что деньги налогоплательщиков пойдут по прямому назначению, а не на новые рискованные предприятия.
— Что я могу сказать? — грустно начал Амундсен. — Состоятельным человеком вступил я в жизнь, бедняком приближаюсь к ее концу. Нет, я хотел бы стать бедняком, потому что я нищий. Путешествия разорили меня. Сейчас в мире все открыто, и мне, в сущности, нечего делать на этом свете, кроме одного: расплатиться с кредиторами. Я не хочу предстать пред лицом господа бога несостоятельным должником. Благодарю вас за великодушное предложение. Если уж Нобиле способен летать к полюсу, значит героическая пора в исследовании Арктики миновала.
— Счастлив, что вы идете мне навстречу, Руал. Я буду считать мое скромное царствование удавшимся, если у вас будет покойная, величавая старость, чуждая суете повседневных забот.
Открылась дверь, и к королю с пакетом в руках скользнул бесшумный секретарь. Гакон взял бумаги, быстро проглядел их и нахмурился.
— К сожалению, вы оказались слишком хорошим пророком, — сказал он Амундсену. — Дирижабль «Италия» пропал без вести.
— Я надеюсь на лучшее, — холодно произнес Амундсен, — это просто рекламный трюк.
— Увы, это правда, — вежливым голосом сказал секретарь.
— Жаль, там на борту есть человек, из которого мог бы выйти толк…
…Чуть пошатываясь, Биаджи подошел к мотористу Помелле, неподвижно сидящему на льдине, и тронул его за плечо.
— Рад за тебя, старик. А мы-то уж думали, ты отдал концы.
Помелла не отозвался, продолжая так же отсутствующе вглядываться в какую-то ему лишь зримую даль.
— Помелла!.. Помелла!.. Не валяй дурака! — Биаджи легонько шлепнул его по щеке, и моторист, словно кукла, свалился на бок.
— Он мертв! — закричал Биаджи. — Помелла мертв!..
Но, еще не оправившись от шока, люди никак не отозвались на его крик. И Бильери, и Трояни, и Чечиони лишь глянули в сторону Биаджи и продолжали заниматься своим делом. Бильери тащил мешок с провизией, выпавший из гондолы дирижабля; Трояни возился с рацией: коротковолновый передатчик и аккумуляторы тоже благополучно «приледнились»; Чечиони, примостившись на валуне, упаковывал сломанную ногу в самодельные лубки.
Лишь раненый Нобиле, которого Мариано, и Бегоунек перетаскивали в красную палатку, сказал хрипло:
— Что-то случилось с Помеллой… Помогите сперва ему.
— Он уже не нуждается в помощи, — ответил Мариано.
— Тогда предайте тело земле.
— Льду, хотите вы сказать…
И тут Нобиле увидел свою собачку, фокстерьера Титину, живую и невредимую.
— Титина!.. Титина!.. — позвал он слабым голосом. — Пойди сюда, моя собачка!.. Моя маскотта!..
Но, странно поджав хвост и прижав уши, собачка поползла прочь от хозяина. «Маскотта» (талисман аэронавта) чуралась его рук. Нобиле закрыл глаза.
Его внесли в палатку, осторожно опустили на брезент. Мариано сразу вышел, Бегоунек чуть замешкался.
— Вам что-нибудь нужно, генерал? — спросил он сочувственно.
Нобиле едва приметно повел головой: нет. Бегоунек последовал за Мариано.
— Титина! — прошептал Нобиле. Он попытался приподняться, но боль в поврежденной руке, сломанной ноге и смятой грудной клетке опрокинула его навзничь.
В палатку вошел бледный, ни кровинки в лице, Финн Мальмгрен, вывихнутая рука беспомощно повисла вдоль левой, отбитой при падении половины тела.
— Благодарю вас за путешествие, генерал. Я ухожу под воду, — сказал он без всякой рисовки, а равно и без упрека.