— Вы с ума сошли! — хрипло произнес Нобиле.
— Арктика не любит слабых, — непонятная, будто издалека, улыбка непроизвольно подергивает уголки бледных губ Мальмгрена. — Я знал, что рано или поздно так будет, и был готов к этому.
— Сядьте, Мальмгрен, и объясните, что все это значит. Откуда у вас, спутника Амундсена, такая чисто женская слабость?
— Все очень просто, генерал, — спокойно сказал Мальмгрен. — Я не имел права на Арктику: у меня слабые легкие и больное сердце. Но я не мог жить без севера. И я сказал себе: когда-нибудь жалкий организм подведет тебя, но ты не станешь обузой для спутников, ты уйдешь.
— Мне хуже, чем вам, поверьте, Мальмгрен, — глухо заговорил Нобиле. — Но я буду держаться до конца… Вы здесь нужнее меня, нужнее любого, вы единственный опытный полярник среди нас.
— Какая от меня польза?.. — Мальмгрен приподнял руку, отпустил, рука плетью упала вниз.
Трудно сказать, чем кончился бы их разговор, но тут снаружи послышался восторженный голос Биаджи:
— Она дышит!.. Богом клянусь — дышит!..
Откинулась брезентовая дверца палатки, показалось раскрасневшееся лицо Мариано.
— Мой генерал, рация работает!
— Помогите мне встать, — попросил Нобиле.
Мариано с помощью Мальмгрена подхватил генерала и потащил его наружу.
Вокруг рации, над которой хлопочет радостно возбужденный Биаджи, собираются потерпевшие. Подошел Вильери и Бегоунек, скинув на лед тюки с провизией, подполз на руках сильный, рослый Чечиони, волоча толстую ногу в лубках. Подошел с самодельным ломом в руках Цапни. Мальмгрен и Мариано принесли генерала Нобиле. Лишь Помелла все так же сидел на ледяном валуне, ожидая погребения.
— Сомневаюсь, чтоб эта жалкая коробочка принесла нам спасение, — нервно дергая худой шеей, сказал инженер Трояни.
— Ваш скептицизм едва ли уместен, — возразил Нобиле. — «Читта ди Милано» для того и стоит в Кингс-Бее, чтобы поддерживать с нами постоянную связь.
Биаджи произвел настройку. Желая проверить работу рации, он включил прием. В мертвой тиши слышно, как в наушниках возник слабый треск, усилился, сменился ровным шумом, затем в мерном дыхании воздушного океана возникла музыка: увертюра из «Севильского цирюльника». Оркестр сменился рыдающим голосом не то Федры, не то Андромахи, мгновенно исчезнувшим в джазовой песенке: «Вас махст ду мит дем кни, либер Ганс?», и тут молодая Страна Советов заявила о себе отчетливым голосом диктора, передающего материалы для газет: «О-сва-и-ва-я все большие пло-ща-ди, мы стре-ми-тель-но…»
— Нельзя сказать, что мир сильно обеспокоен нашей судьбой, — снова заметил Трояни.
Биаджи убрал прием и заработал телеграфным ключом. Тоненький лучик протянулся в безбрежность мирового пространства и забегал там, силясь найти защиту и помощь:
— Спасите наши души! «Италия», Нобиле. Спасите наши души!..
…Кингс-Бей. Радиорубка на борту «Читта ди Милано» — плавучей базы «Италии». С палубы доносятся звуки гитары. Молоденький матросик канючит, чтобы радист передал радиотелеграмму его невесте: — Дорогой друг, всего несколько слов: люблю, скучаю, твой навеки, Луччино.
— Черт бы вас всех побрал! — ругается радист. — У каждого невеста или кузина, жена или старая мама. Я всю смену выстукиваю ваши дурацкие послания и даже не пытаюсь найти несчастного Биаджи.
Тем не менее он с раздраженным видом выполняет просьбу матроса.
— Как звать твою лохмушку?.
— Пьеретта, — медово отвечает тот…
Меж тем вечерняя сиеста все громче заявляет о себе на корабле. Группа моряков и новобранцев, проходящих здесь обязательную, воинскую службу, окружила поющего матросика. Он поет под гитару милую всем итальянцам песню о ласковом итальянском солнышке, которого так не хватает в Кинге-Бее, о ласковой итальянской девушке, которой не хватает еще сильнее этим молодым горячим парням.
— Говорит «Читта ди Милано»! Говорит «Читта ди Милано»! — бормочет радист. — Перехожу на прием… Перехожу на прием!.. — И тут проникшая в радиорубку песня ударила ему в самое сердце.
Отложив наушники, радист покинул радиорубку и присоединился к поющим. А из своей капитанской каюты с рюмкой золотистого коньяка в руке вышел тучный, веселый, сентиментальный и жестокий капитан Джузеппе Романья ди Манойя, чем-то неуловимо похожий на Муссолини, и тоже стал слушать песню, потягивая коньяк.