Я внутренне заметался, а снаружи меня всего склеило липким потом испуга, и тут я увидел своего спутника, точнее — руководителя, ибо мы вдвоем являли собой делегацию Союза кинематографистов и он был главой делегации. Мгновенно угадав мое смятение, он сообщил, что влажность воздуха составляет здесь девяносто восемь процентов, в помещении аэровокзала будет прохладнее, а гостиничные номера (нам предстояло ночевать в Рангуне) наверняка оснащены эйркондишен. Он дал мне ориентацию в окружающем и перспективу — пропало ощущение безысходности, меня сладостно отпустило, полновесно и ровно забилось сердце, довольствуясь тем ничтожным количеством кислорода, которое содержалось в тяжких испарениях…
Помещение аэровокзала дарило прохладой лишь в первые минуты, и мне пришлось прибегнуть к такому трюку: время от времени я выходил на воздух, в его безумную душную влажность, и, возвращаясь назад, вновь обретал короткое облегчение.
Не слишком густо населенный пассажирами аэровокзал кишмя кишел обслуживающим людом. По залу ожидания метались поджарые юноши в клетчатых, полосатых, реже одноцветных мужских юбках — доброхоты, рассчитывающие на случайный заработок: поднести багаж, посадить в такси, выполнить какое-нибудь поручение. За длинной фанерной перегородкой, вдоль которой выстроилась почти недвижимая очередь пассажиров, подлежащих проверке, толпились чиновники. Они проверяли сертификат, билет на самолет, паспорт в целом, отдельно выездную и въездную визы, разнося полученные данные по нескольким гроссбухам, затем придирчиво выискивали ошибку друг у друга, просматривали заполненную пассажиром еще в самолете анкету и на слух заполняли еще несколько анкет, перевирая фамилию вновь прибывшего и горестно удивляясь тому, что она стала не такой, как в паспорте.
Плавясь в застылой огненной духоте аэровокзала и уже лишенный возможности выскочить наружу, чтобы затем по контрасту ощутить обманную прохладу, ибо меня не отпускали цепкие щупальца контроля, я все более утрачивал реальность происходящего. Фантастические фрески, украшавшие зал ожидания, стали живой средой странного действия, в котором и я невольно участвовал, а шоколадные, эбеновые, ореховые контролеры отлично вписывались в настенные пейзажи, без натяжки соседствуя с крылатыми конями, джиннами и драконами. И вдруг рядом оказалась тоненькая девушка в голубой юбке, одна из тех, что встречали нас у трапа; на виске у нее, возле удлиненной расщелины глаза, полнившейся янтарём райка и малой желтизной белка, золотилась пыльца мимозы, и ее пухлые коралловые губы стали отдавать мне какие-то нежные приказания. Совсем обалдев, я почему-то схватился за чемоданы, и это бессознательное движение оказалось справедливым, ибо свершилось временное и пространственное смещение. Таможенный досмотр обнаружил бедное содержимое моих потрепанных чемоданов, я слышал обращенные ко мне непонятные вопросы и что-то наугад бормотал в ответ. Доброе вмешательство молодой женщины с виском, задетым кистью мимозы, и властное — руководителя делегации распахнуло передо мной какие-то двери, и огромность пустынного зала прохладой опоясала лоб. И тут со всех сторон набежали худые, босоногие, большеглазые, прелестные дети.
Звонко шлепая узкими босыми ногами по полу и что-то лопоча, дети окружили пассажиров. Возле меня оказался мальчик лет двенадцати в рваной шелковой кофточке и тряпице вокруг ног. Он хотел поднять мой чемодан, но это оказалось ему не по силам. Тогда, напрягшись всем цыплячьим тельцем, он попытался рывком оторвать его от земли, но чемодан пересилил, и маленький носильщик ткнулся в него носом. Он тут же вскочил, огромные глаза его закатились от горя, став белыми, как у слепца, страдальчески скривились сухие, собравшиеся гармошкой, бледно-лиловые губы. У Пинтуриккио есть портрет итальянского мальчика; меня до слез трогало это детское лицо, словно только что вышедшее из рук Творца, так чиста и первозданна его живая, радостная плоть, изящно мягки черты, нежны скромные краски. Но мальчик Пинтуриккио примитивен и груб рядом с этим рангунским мальчиком. О, несравненная утонченная человечность иных восточных лиц, когда плоти почти нет, когда одна лишь прозрачная оболочка духовности! Таким было лицо моего мальчика: беззащитное перед миром, выражающее эмоцию в ее чистой изначальности, тонко трепещущее от напряженной неосознанной внутренней жизни, лицо маленького бога…